Как всегда, я был накануне в церкви, хотя давно отошел от церкви душой, хотя в последние два года я никак не мог пойти дальше общего религиозного настроения и оставался в глубоком убеждении, что христианство — тускнеющая религиозная система, но я любил обрядовую сторону пасхального служения и не хотел давить в себе тот вполне понятный для меня внутренний подъем, который я переживал на Пасху. Я любил Пасху и в годы, когда душой был вне Церкви.

 

Около 3-х часов дня я вернулся домой и застал у себя худого человека с лицом литератора или художника с горящими вдохновенными глазами. То был В. Н. Лашнюков*, который пришел ко мне познакомиться, слыша обо мне от брата, служившего вместе с ним. После небольшого общего разговора мы незаметно обратились к религиозно-философским темам, и я с полной откровенностью и определенностью высказал свой взгляд на религию. К христианству я относился как к высшей, но все же преходящей форме религии. Лашнюков прямо и открыто заявил, что верует в Христа Воскресшего, и начал тут же с присущим ему мастерством излагать основания, взятые им из апологетики, не только о возможности, но и необходимости верить в Христа Воскресшего. Он говорил о том, что, по слову Христа, мы должны жить согласно заповедям Его и тогда только мы можем узнать, от Бога ли они. Я слушал Лашнюкова не перерывая часа три с напряженным вниманием. Я был захвачен его словами. Я ничего не мог противопоставить блестящей аргументации Лашнюкова, которая отбрасывала все мелочи и прямо подходила к самым трудным и глубоким сторонам вопроса; и, в то же время, я настолько внутренне уже созрел, что не боялся того, куда меня может завести углубление в вопросы, поднятые Лашнюковым. Если истина во Христе — я пойду за ней к Нему! То, что говорил мне Лашнюков, еще не убеждало меня в том, что истина во Христе, но оно заставляло меня заняться изучением Евангелия, жизни и учения Христа.

 

Ничто не могло удержать меня в этот момент от того сдвига, который намечался передо мной в этот момент. Личность Христа, Его жизнь, Его смерть заслуживают того, чтобы тщательно и внимательно их изучить. Образ Христа, когда-то столь близкий, столь дорогой, вновь вставал передо мной. Я еще не знал, поклонюся ли я в Нем Богу, но я знал, взволнованно ощущая в воскресавших, пробуждавшихся чувствах, что во всем мире, в человеческой истории явление Христа есть самое великое, самое чудесное, пленительное явление. И если этот Учитель жизни, сладкую близость Которого я стал ощущать трепетавшей душой в огненной проповеди Лашнюкова, если Он называл Себя Сыном Божиим, если Он звал к проверке в опыте Его правды — неужели я мог уклониться, неужели мог забыть о Нем!

 

Детская религиозность не возвращалась еще, но она звучала каким-то музыкальным обещанием — она вновь поднималась в своей музыке, в своей мистической восторженности. Я любил Христа, хотя так был еще далек мыслью от Него. Когда слушал речи Лашнюкова, дышавшие таким энтузиазмом, я отозвался на него. Да, да, Христос — это высшее, что было на земле!