Фотогалерея :: Ссылки :: Гостевая книга :: Карта сайта :: Поиск :: English version
Православный поклонник на Святой земле

На главную Паломнический центр "Россия в красках" в Иерусалиме Формирующиеся паломнические группы Маршруты Поклонники XXI века: наши группы на маршрутах Поклонники XXI века: портрет крупным планом Наши паломники о Святой Земле Новости Анонсы и объявления Традиции русского паломничества Фотоальбом "Святая Земля" История Святой Земли Библейские места, храмы и монастыри Праздники Чудо Благодатного Огня Святая Земля и Святая Русь Духовная колыбель. Религиозная философия Духовная колыбель. Поэтические страницы Библия и литература Древнерусская литература Библия и русская литература Знакомые страницы глазами христианинаБиблия и искусство Книги о Святой Земле Православное Общество "Россия в красках" Императорское Православное Палестинское Общество РДМ в Иерусалиме Журнал О проекте Вопросы и ответы
Паломничество в Иерусалим и на Святую Землю
Рекомендуем
Новости сайта
Людмила Максимчук (Россия). Из христианского цикла «Зачем мы здесь?»
«Мы показали возможности ИППО в организации многоаспектного путешествия на Святую Землю». На V семинаре для регионов представлен новый формат паломничества
Павел Платонов (Иерусалим). Долгий путь в Русскую Палестину
Елена Русецкая (Казахстан). Сборник духовной поэзии
Павел Платонов. Оцифровка и подготовка к публикации статьи Русские экскурсии в Святую Землю летом 1909 г. - Сообщения ИППО 
Дата в истории

1 ноября 2014 г. - 150-летие со дня рождения прмц.вел.кнг. Елисаветы Феодоровны

Фотогалрея

Главная страница фотогалереи


В предверии Нового 2014 года и Рождества Христова на Святой Земле

Сергиевское подворье Императорского Православного Палестинского Общества (ИППО): фотолетопись 1887-2010.

 
 
  
 
  
  
  
  
  
 
Интервью с паломником
Протоиерей Андрей Дьаконов. «Это была молитва...»
Материалы наших читателей

Даша Миронова. На Святой Земле 
И.Ахундова. Под покровом святой ЕлизаветыАвгустейшие паломники на Святой Земле

Электронный журнал "Православный поклонник на Святой Земле"

Проекты ПНПО "Россия в красках":
Раритетный сборник стихов из архивов "России в красках". С. Пономарев. Из Палестинских впечатлений 1873-74 гг.
Удивительная находка в Иерусалиме или судьба альбома фотографий Святой Земли начала XX века
Славьте Христа  добрыми делами!

На Святой Земле

Обращение к посетителям сайта
 
Дорогие посетители, приглашаем вас к сотрудничеству в нашем интернет-проекте. Те, кто посетил Святую Землю, могут присылать свои путевые заметки, воспоминания, фотографии. Мы будем рады и тематическим материалам, которые могут пополнить разделы нашего сайта. Материалы можно присылать на наш почтовый ящик

Наш сайт о России "Россия в красках"
Россия в красках: история, православие и русская эмиграция


 
Главная / Библия и литература / Знакомые страницы глазами христианина / Салтыков-Щедрин М. Е. / "Како может Бог прокаженное житие убелити и очистити". (О романе Салтыкова-Щедрина "Господа Головлевы"). Евдокия Варакина
 
"Како может Бог прокаженное житие убелити и очистити".
О романе Салтыкова-Щедрина "Господа Головлевы"
Роман «Господа Головлевы» задуман как великопостное произведение. В первом рассказе из цикла незаметно разбросаны отсылки к так называемым подготовительным неделям: о мытаре и фарисее («...Он лежал на постели с закрытыми глазами и, когда вошли дети, крикнул: «Мытаря судить приехали?.. вон, фарисеи... вон!»), о блудном сыне («...Лицо Степана Владимирыча побледнело, руки затряслись: он снял картуз и перекрестился. Вспомнилась ему евангельская притча о блудном сыне, возвращающемся домой...»), о Страшном суде («...Но Степан Владимирыч ничего не замечает: все легкомыслие вдруг соскочило с него, и он идет, словно на Страшный суд»).
 
В последнем рассказе события происходят на Страстной седмице, кульминацией его служит четверговое чтение Двенадцати Евангелий. Все, что между, - в метафизическом смысле пространство поста (чтобы подчеркнуть это, автор разбрасывает по тексту ненавязчивые фразы с кодовым словом: «...я, брат, постненького себе к обеду изготовить просил...», «Батюшки! Да, никак, еще под постный день!» и т. п.).

Чему же может быть посвящен великопостный роман? Разумеется, тому же, о чем - на своем языке - говорят Канон Андрея Критского и седальны Постной Триоди, Ефрем Сирин в своей молитве и батюшки на проповедях в конце литургии Преждеосвященных Даров: бесчувствию, омертвению души и возможности оживить ее через покаяние, а также о том, что может этому покаянию помешать.

Перед читателем разворачивается жизненный путь нескольких членов одного семейства. Это не семейная хроника в привычном смысле - повествование сжато и предельно насыщенно, перед нами не процесс, а результат осмысления жизни героев, уже проделанного автором. «Господа Головлевы», если хотите, своего рода развернутая притча. В этом одновременно и достоинство, и недостаток произведения. С одной стороны, перед тобой предстает цельная и стройная конструкция, где каждый образ, каждая мысль на своем месте, подкрепляют одна другую, и внимательное чтение приводит к ясному пониманию, что хотел сказать тебе автор. С другой - закрыв последнюю страницу, ты испытываешь какое-то странное чувство: вроде бы читал художественное произведение, а такое впечатление, что одолел некое философское сочинение, разве что хорошим, образным языком написанное... И, как при чтении «умного» произведения, ты можешь с автором согласиться или не согласиться - а вот домыслить, довообразить что-то смутное, неуловимое, заложенное в образах и ситуациях, тебе не удастся, потому что все разъяснено и разложено по полочкам, «воздуха» в самом тексте уже не осталось.

Но, может, в данной ситуации это и не недостаток - негоже без нужды Великим постом предаваться мечтаниям и домысливаниям чего-то неуловимого. Неслучайно некоторые духовники благословляют на это время вообще отложить чтение художественной литературы и обратиться к литературе духовной, которая поднимает все те же опорные темы: духовного бесчувствия, покаяния и мешающих ему страстей. Давайте же посмотрим, как преломляются эти проблемы в произведении Салтыкова-Щедрина.

...Героев романа объединяют не только родственные узы. Они похожи друг на друга по своему духовному устроению. Сам Салтыков-Щедрин выделяет три отрицательных качества, свойственных каждому из Головлевых: «праздность, непригодность к какому бы то ни было делу и запой». Однако кажется, что их общая беда значительнее и глубже: главная черта, которая их объединяет, или, вернее, отсутствие черты - неспособность любить. Это какая-то ущербность души, некий духовный изъян, ими не осознаваемый, но влияющий на всю их жизнь. Писатель находит для этого качества удивительно меткое слово «пустоутробный». В самом начале речь об этой духовной инвалидности идет достаточно подробно - перед нами предстает мать семейства, начисто лишенная даже инстинкта материнской любви, который преломляется у нее в страсть к накопительству имения, вроде бы для детей, но с постоянным внутренним ощущением, что каждый ребенок - это «лишний кусок», масса денежных проблем и множество усилий, не идущих впрок. Лишь один раз нечто сродное материнскому чувству пытается пробудиться в ее душе, когда Арина Петровна, неожиданно для самой себя, заступается за старшего сына, промотавшего свою часть родительского богатства: «Ненавистник он мне, всю жизнь он меня казнил да позорил, а наконец и над родительским благословением моим надругался, а все-таки, если ты его за порог выгонишь или в люди заставишь идти - нет тебе моего благословения!» Однако это чувство остается ею незамеченным и гаснет почти сразу же. Во второй раз она уже оказывается к этому неспособна: когда младший внук, Петенька, признается ей, что проиграл казенные деньги, и просит выручить его, она отказывает - притом, что, во-первых, как следует из романа, у нее есть достаточно солидный капитал, а во-вторых, у всех в памяти трагедия, произошедшая со старшим внуком, Володей, которому отказали в деньгах - и он покончил с собой.

Душа, живущая не подлинной любовью, а ложной страстью, обречена на «процесс умертвия» (тоже словечко самого Салтыкова-Щедрина), т. е. на полную нравственную деградацию. Это происходит и с Ариной Петровной - из гордой и властной женщины она превращается в немощную старуху, скованную душевной и физической дремотой («Прежняя лихорадочная деятельность вдруг уступила место сонливой праздности, а праздность, мало-помалу, развратила волю... из крепкой и сдержанной женщины... получилась развалина...»), а затем за «сладкий старческий кусок» становится приживалкой у своего нелюбимого сына и полностью погружается в «телесные удовольствия», в растительную жизнь: вкусно поесть, попразднословить, сыграть в дурачка. Впрочем, перед смертью она совершает один рывок, словно пытаясь вырваться из сковавшего ее духовного оцепенения, когда, возмущенная отношением сына к проигравшемуся внуку (хотя отличается ли это от ее собственного равнодушия?), она проклинает сына. Однако этот поступок, который она обдумывала долгое время, совершается ею спонтанно и не ведет ни к каким изменениям ни во внешней, ни во внутренней жизни - наоборот, он словно забирает ее последние силы, и она довольно быстро умирает.

По похожей схеме выстраиваются жизни и остальных персонажей. Неумение любить приводит к возобладанию какой-то страсти в душе и в жизни героя, персонаж отдается ей и погружается в мир воспаленного и расстроенного воображения, где царит эта страсть, а личность постепенно полностью деградирует. Вслед за духовной смертью наступает и смерть физическая. У старшего сына Степана эта страсть - привычка к легкой жизни, ничегонеделанию и вину, у сына Павла - ненависть к брату Порфирию (Иудушке) и винопитие, у самого Иудушки - потребность духовного празднословия и фантастическая алчность, приводящая к семейным интригам и постоянным финансовым фантазиям и расчетам прироста денег. Интересно, что поскольку хоть страсти и различаются, но сами духовные этапы в жизни героев одинаковы, то и описываются они похоже. Так, почти не отличается по образности рассказ об оргии воспаленного воображения:

- у Степана: «...мало-помалу биение сердца учащалось, голова загоралась - и язык начинал бормотать что-то несвязное. Притупленное воображение силилось создать какие-то образы, помертвелая память пробовала прорваться в область прошлого, но образы выходили разорванные, бессмысленные... Спотыкающиеся ноги из стороны в сторону носили онемевшее тело, грудь издавала не бормотанье, а хрип...»;

- у Павла: «Уединившись с самим собой, Павел Владимирович... создал для себя особую, фантастическую действительность... В разгоряченном вином воображении создавались целые драмы, в которых вымещались все обиды и в которых обидчиком являлся уже он, а не Иудушка... В изобретении этих проказ он был неистощим, и долго нелепый хохот оглашал антресоли...»;

- у Иудушки: «...запершись в кабинете... он с утра до вечера изнывал над фантастической работой: строил всевозможные несбыточные предположения, учитывал самого себя, разговаривал с воображаемыми собеседниками и создавал целые сцены, в которых первая случайно взбредшая на ум личность являлось действующим лицом... Фантазируя таким образом, он незаметно доходил до опьянения; земля исчезала у него из-под ног, за спиной словно вырастали крылья. Глаза блестели, губы тряслись и покрывались пеной, лицо бледнело и принимало угрожающее выражение... Это был своего рода экстаз... [при котором] люди обесчеловечиваются; их лица искажаются, глаза горят, язык произносит непроизвольные речи, тело производит непроизвольные движения».

Тот страшный мрак, в который погружается омертвевшая душа героев, каждый раз изображается с помощью одних и тех же ключевых образов: «Дневной свет сквозь опущенные гардины лился скупо, и так как в углу, перед образами, теплилась лампадка, то сумерки, наполнявшие комнату, казались еще темнее и гуще... На потолке колебался светящийся кружок, то вспыхивая, то бледнея, по мере того как усиливалось или слабело пламя лампадки. Внизу господствовал полусвет, на общем фоне которого дрожали тени... Ему казалось, что эти тени идут, идут, идут...» (комната Павла), «Лампадка горит перед образом и светом своим сообщает предметам какой-то обманчивый характер. Рядом с этим сомнительным светом является другой, выходящий из растворенной двери соседней комнаты, где перед киотом зажжено четыре или пять лампад. Этот свет желтым четырехугольником лег на полу, словно врезался в мрак спальной, не сливаясь с ним. Всюду тени, колеблющиеся, беззвучно движущиеся» (комната Арины Петровны). Характерно, что, поскольку герои не имеют живой веры в Бога, свет от лампадки не может победить мрак, а, наоборот, по контрасту усиливает его, вызывает из небытия таинственные и страшные тени (в конце романа для Иудушки и Анниньки они станут тенями прошлых грехов).

Так как возобладание страсти ведет к омертвению души, то Салтыков-Щедрин активно использует образы, связанные со смертью. Герой, отдавшийся страсти, затворяется в тесном пространстве (комната-каморка Степана, антресоли Павла, кабинет Иудушки, комната Арины Петровны), которое уподобляется гробу или склепу. Нередко проживание там сопровождается тем, что герой опускается и физически, в свои права на него вступают тлен и разложение:

- комната Степана «была грязна, черна, заслякощена... подоконники чернели под густым слоем табачной золы, подушки валялись на полу, покрытом липкою грязью, на кровати лежала скомканная простыня, вся серая от насевших на нее нечистот»;

- атмосфера антресолей Павла «пропиталась противною смесью разнородных запахов, в составлении которой участвовали и ягоды, и пластыри, и лампадное масло, и те особенные миазмы, присутствие которых прямо говорит о болезни и смерти... Несмотря на табачный дым, мухи с каким-то ожесточением налетали на него, так что он беспрестанно то той, то другой рукой проводил около лица»;

- Иудушка «сидел в засаленном халате, из которого местами выбивалась уж вата; он был бледен, нечесан, оброс какой-то щетиной вместо бороды».

Тема плена души, гроба, в который она заключена своими грехами, нечистот и тлена, под власть которых она подпадает («якоже свиния лежит в калу, тако и аз греху служу...») подразумевает проблему освобождения и воскресения (чем, собственно, и должен закончиться Великий пост). Как решается эта проблема в «Господах Головлевых»?
 
24 марта 2008
 
"Како может Бог прокаженное житие убелити и очистити"
О романе "Господа Головлевы". Часть 2
«Затворение в гроб» действительно пробуждает в некоторых героях инстинкт освобождения, реализующийся в некоем надрывном рывке вовне. Это может быть чисто физический рывок (так Степан выбивает окно своей тюрьмы и уходит в никуда), это может быть рывок духа (так Арина Петровна, разрывая оковы своего оцепенения, проклинает Иудушку), это может быть рывок в виде бунта против мертвенной атмосферы и выбора, из чувства противоречия, иного пути, осознаваемого героем как жизнь.

Последний тип рывка характерен для героев, которые стали своего рода «пассивными жертвами» чужой страсти, - это сыновья Иудушки, его племянницы и, наконец, его любовница Евпраксия. Младшие Головлевы бегут из родовой усадьбы, чтобы начать иную жизнь - но, хотя им удается вырваться из внешнего плена, духовно ожить им все равно не удается, потому что, как объясняет автор, им не на что опереться в своей душе, внешний рывок не сопровождается внутренним преображением. Судя по описаниям их судеб, они «унаследовали» тот же букет духовных недугов, который был у старших Головлевых: склонность к легкой и праздной жизни, подкрепленную мечтательностью, в том числе и о самих себе. Трое из них заканчивают нравственным падением (девушки - развратом, Аннинька при этом еще и страстью винопития, Петя - растратой казенных денег), двое из них (Володя и Люба) - самоубийством.

Неудача постигает и порыв Евпраксии - ведь и она оперлась не на то, что может даровать подлинное воскресение души. Бунтуя против тиранства ханжеского празднословия Иудушки, она ударяется в алчность (ее рассуждения о платьях, которыми балует другой барин свою любовницу), склочность (когда она начинает всячески изводить Иудушку) и разврат, а затем вновь возвращается в свое сонное одебеление.

«Рывки» других героев к жизни также заканчиваются возвращением в исходное «мертвое» состояние: физическое (Степана поймали и вернули назад в тюрьму; Аннинька возвращается в постылое Головлево), психологическое (как у Арины Петровны) или метафизическое (начавшие свою жизнь в атмосфере «умертвия» Любинька, Володенька и Петенька в итоге умирают и физически).

Но «Господа Головлевы» все-таки великопостный роман, и, будучи таковым, он должен завершиться воскресением. И оно происходит - причем в евангельском духе: воскресает не просто умерший, но уже смердящий, воскресает самая «безнадежно мертвая», самая пропащая душа в произведении, душа фарисея, ханжи, лицемера, кровопийцы - душа Иудушки Головлева. Своей алчностью он извел мать и братьев, он не пожалел собственных сыновей и, отказав им в денежной помощи, послужил причиной самоубийства одного и смерти другого, он прижил сына от Евпраксии и не только сдал его в воспитательный дом, но еще и сделал вид, что этот ребенок не имеет к нему никакого отношения. Еще страшнее, чем его алчность и мелочность, было его ханжеское празднословие, которым он, как липкими сетями, окутывал и душил всех домашних. Все свои бездушные поступки он обставлял подобающими нравоучениями со ссылками на Священное Писание и апелляциями к Промыслу Божию - так что прелюбодеяние переставало быть прелюбодеянием, жестокость - жестокостью, алчность - алчностью...

Он заговаривал не только других, но и самого себя, утишая редкие нравственные сомнения потоком благочестивых слов и размышлений. Автор много раз на протяжении повествования подчеркивал «пустоутробность» и мертвенность души Иудушки, то, что этот «прах» живет только за счет окружающих его людей, из которых он, если воспользоваться другим сравнением, словно вампир, потихонечку выпивает жизненную силу...

И вот он переродился. Полностью и мгновенно.

В романе хорошо показано, что для покаяния и воскресения души недостаточно лишь увидеть свои грехи - наоборот, без веры в Живого и Любящего Бога, Который эти грехи прощает, их осознание может окончательно раздавить человека, лишив его всякой надежды на возможность исправить совершенные ошибки. Примером этого служит прозрение Анниньки, которую воспоминания о совершенных бесстыдствах мучают и заставляют искать забвения в отчаянном ночном пьянстве. То же самое происходит сначала и с Иудушкой («...совесть проснулась, но бесплодно. Иудушка стонал, злился, метался и с лихорадочным озлоблением ждал вечера не для того только, чтобы бестиально упиться, а для того, чтобы утопить в вине совесть», к этому примешиваются и помыслы о «саморазрушении», то есть самоубийстве) - но потом наступает мгновенный перелом.

Перерождение Иудушки совершилось под влиянием службы Двенадцати Евангелий и затронуло то главное больное место, которое было причиной духовного омертвения всех героев произведения. В душе Иудушки, первого из Головлевых, пробудилось чувство к другому человеку: «Он встал и несколько раз в видимом волнении прошелся взад и вперед по комнате. Наконец подошел к Анниньке и погладил ее по голове. «Бедная ты! Бедная ты моя!» - произнес он тихо».

Сострадание как основа любви - это то, отсутствие чего и в своей, и в чужой душе так мучительно, пусть чаще всего и неосознанно, переживали все герои «Господ Головлевых» - вспомним хотя бы надрывное Аннинькино: «Дядя, вы добрый?» Только любовь, только сострадание может воскресить умершую душу - и возможно это потому, что был Спаситель, Который, страдая, продолжал любить и имел силы простить Своих мучителей. Душа Иудушки пробуждается тогда, когда он вдруг ощущает это Божественное сострадание («Слышала ты, что за всенощной сегодня читали? Ах, какие это были страдания! Ведь только этакими страданиями и можно... и простил! Всех навсегда простил!»).

Ожив, душа Иудушки получает способность любить - и соответственно уже не мертвит, а, напротив, живит души окружающих людей («...При этом прикосновении в ней произошло что-то неожиданное. Сначала она изумилась, но постепенно лицо ее начало искажаться, искажаться, и вдруг целый поток истерических, ужасных рыданий вырвался из ее груди... - Всех простил! - вслух говорил он сам с собою. ...И вдруг, остановившись перед ней, спросил: - А ты... простила? Вместо ответа, она бросилась к нему и крепко его обняла».).

Чудо воскресения подтверждается на поэтико-образном уровне несколькими интересными деталями.

Во-первых, снова возникает образ мрака, но теперь это не безнадежно-страшный мрак, который, как мы помним, преследовал героев тенями и не помогающим светом от лампады - теперь он переосмысливается как мрак перед светом, как страдания и смерть, которые сменятся неизбежным воскресением (как было в жизни Спасителя и повторяется в богослужениях Страстной Седмицы): «...после всенощной, вся взволнованная, [Аннинька] прибегала в девичью и там, среди сгустившихся сумерек (Арина Петровна не давала в девичью свечей, когда не было работы), рассказывала рабыням «страсти Господни». Лились тихие рабьи слезы, слышались глубокие рабьи воздыхания. Рабыни чуяли сердцами своего Господина и Искупителя, верили, что он воскреснет... И Аннинька тоже чуяла и верила. За глубокой ночью истязаний, подлых издевок и покиваний, для всех этих нищих духом виднелось царство лучей и свободы».

Во-вторых, Иудушка, всю жизнь ливший потоки складных ханжеских слов о Боге и вере, в первый раз почувствовав присутствие Живого Бога, становится косноязычен.

Зато первый раз в романе вместо абстрактных описаний икон (в основном как образов богатых или бедных или как функциональных элементов богослужебной и обрядовой жизни) появляется живая икона, трогающая душу героя: «Порфирий Владимирыч некоторе время ходил по комнате, останавливался перед освещенным лампадкой образом Искупителя в терновом венце и вглядывался в него. Наконец он решился». Решился не на самоубийство, которое он, судя по тексту романа, обдумывал около месяца, - а на рывок вовне. Это был физический рывок с духовной мотивировкой (он должен попасть на могилу матери и испросить у нее прощения - «ведь я ее замучил»), единственный в романе рывок, который не заканчивается водворением в прежнее положение - Иудушка «смог вырваться» из духовного плена. Перерождение привело к тому, что он, всю жизнь любивший одного себя, вдруг, позабыв о себе, в мороз и вьюгу отправился к матери на могилку - и замерз по дороге, приняв своего рода «искупительную» мученическую кончину.

Важно, что конец романа не условно-идилличен, а скорее духовно-трезв и потому трагичен - чудо воскресения, во-первых, может быть незаметным для посторонних глаз (для других людей ничего хорошего не произошло: Аннинька лежит в бессознательной горячке, Иудушка умер), а во-вторых, оно должно повторяться в человеческой жизни вновь и вновь, потому что здесь, на земле, борьба смерти и жизни (не только физической, но и, главное, духовной) не закончится никогда. И потому вслед за торжеством света и любви мы опять ощущаем мертвящее дыхание той же Иудушкиной страсти, безжалостной алчности, только принадлежащей теперь другому лицу: узнав о смерти Иудушки, «снарядили нового верхового и отправили его в Горюшкино к «сестрице» Надежде Ивановне Галкиной (дочке тетеньки Варвары Михайловны), которая уже с прошлой осени зорко следила за всем, происходившим в Головлеве» (так следил раньше за усадьбами родственников сам Иудушка, чтобы вовремя прибрать их к рукам). Как и положено великопостному тексту, роман «Господа Головлевы» одновременно и вдохновляет на духовную брань, показывая, что победа возможна, и настраивает на серьезный лад, напоминая, что легкой она не будет.

...Кажется, «Господа Головлевы» - идеальное христианское чтение, пригодное даже для строгих дней Великого поста. Но, вопреки всему сказанному выше, светлого, покаянного чувства по окончании чтения не остается. Умом-то все понимаешь, и даже другим людям можешь рассказать, в чем духовная концепция романа и как мастерски она воплощается на художественном уровне, - а на сердце нерадостно. Есть один момент, который, пожалуй, чуть ли не смазывает весь благочестивый настрой текста, - это тот образ Церкви, который предстает перед читателем.

Конечно, надо учитывать и духовную расслабленность людей XIX века (а писатели ведь не только пишут о людях, но и сами - люди...), и немощи земной Церкви того периода, и слабости отдельных батюшек... Все это понятно - но с каждым новым «церковным» эпизодом романа на душе становится все более тягостно. В «Господах Головлевых» она не небо на земле, не глоток свежего воздуха среди мертвящей затхлости, а некий институт для совершения треб, да еще институт, в представителях своих достаточно продажный. Местный причт чувствует свою финансовую зависимость от Иудушки: «Головлевский батюшка... очень хорошо понимал, что в господской усадьбе еженедельно и под большие праздники совершаются всенощные бдения, а сверх того, каждое 1-е число служится молебен, и что все это доставляет причту не менее ста рублей в год дохода. Кроме того, ему небезызвестно было, что церковная земля еще не была надлежащим образом отмежевана и что Иудушка не раз, проезжая мимо поповского луга, говаривал: «Ах, хорош лужок!» Поэтому в светское обращение батюшки примешивалась и немалая доля «страха иудейска»...

 И потому местные батюшки закрывают глаза на все явные беззакония Иудушки (служат панихиды и заупокойные литургии по его родственникам-самоубийцам, смиренно выслушивают его ложь по поводу непричастности к рождению незаконнорожденного сына и т. п.), всячески ему поддакивают и заискивают перед ним, выполняют роль свадебных генералов на торжественных обедах, оставаясь при этом, по существу, лишь слугами Головлевых, не имеющими никакого духовного авторитета. И дело не только в вынужденном унижении - изображенные в романе священники, по существу, такие же пустоутробные, как и сами Головлевы, они не горят верой, их существование если не фальшиво (как у «обеденных батюшек» или у отца «девицы из духовного звания» Евпраксии, который не дрогнув принимает «подачки» от дочки, ставшей любовницей Головлева), то, по крайней мере, уныло и лишено подлинной любви к людям (что очень чувствуется в эпизоде посещения Аннинькой дома попа).

Негативное изображение Церкви в романе немного уравновешивается тем, что возрождение Иудушки связано все-таки с богослужением Великого Четверга, что спасение приходит все же через Церковь. Но этот момент изображен слишком лаконично, и если ум убеждается тем, что позитивное отношение к Церкви в романе хронологически более позднее и потому как бы итоговое, главное, то душе не так просто справиться с настойчивостью этой художественной предтечи современных историй про «толстых попов на мерседесах». Вроде все понятно, и спорить глупо - а тяжелое впечатление остается. Хотя, может быть, это опять-таки не недостаток, а духовное достоинство романа - потому что от тяжести на душе иначе как молитвой не избавишься. А возбудить в человеке желание встать на молитву - это главная цель, которую ставит перед собой любой великопостный текст, и не так уж, пожалуй, важно, какими художественными средствами он этого добьется...

26 марта 2008


[Версия для печати]
  © 2005 – 2014 Православный паломнический центр
«Россия в красках» в Иерусалиме

Копирование материалов сайта разрешено только для некоммерческого использования с указанием активной ссылки на конкретную страницу. В остальных случаях необходимо письменное разрешение редакции: palomnic2@gmail.com