Фотогалерея :: Ссылки :: Гостевая книга :: Карта сайта :: Поиск :: English version
Православный поклонник на Святой земле

На главную Паломнический центр "Россия в красках" в Иерусалиме Формирующиеся паломнические группы Маршруты Поклонники XXI века: наши группы на маршрутах Поклонники XXI века: портрет крупным планом Наши паломники о Святой Земле Новости Анонсы и объявления Традиции русского паломничества Фотоальбом "Святая Земля" История Святой Земли Библейские места, храмы и монастыри Праздники Чудо Благодатного Огня Святая Земля и Святая Русь Духовная колыбель. Религиозная философия Духовная колыбель. Поэтические страницы Библия и литература Древнерусская литература Библия и русская литература Знакомые страницы глазами христианинаБиблия и искусство Книги о Святой Земле Православное Общество "Россия в красках" Императорское Православное Палестинское Общество РДМ в Иерусалиме Журнал О проекте Вопросы и ответы
Паломничество в Иерусалим и на Святую Землю
Рекомендуем
Новости сайта
Людмила Максимчук (Россия). Из христианского цикла «Зачем мы здесь?»
«Мы показали возможности ИППО в организации многоаспектного путешествия на Святую Землю». На V семинаре для регионов представлен новый формат паломничества
Павел Платонов (Иерусалим). Долгий путь в Русскую Палестину
Елена Русецкая (Казахстан). Сборник духовной поэзии
Павел Платонов. Оцифровка и подготовка к публикации статьи Русские экскурсии в Святую Землю летом 1909 г. - Сообщения ИППО 
Дата в истории

1 ноября 2014 г. - 150-летие со дня рождения прмц.вел.кнг. Елисаветы Феодоровны

Фотогалрея

Главная страница фотогалереи


В предверии Нового 2014 года и Рождества Христова на Святой Земле

Сергиевское подворье Императорского Православного Палестинского Общества (ИППО): фотолетопись 1887-2010.

 
 
  
 
  
  
  
  
  
 
Интервью с паломником
Протоиерей Андрей Дьаконов. «Это была молитва...»
Материалы наших читателей

Даша Миронова. На Святой Земле 
И.Ахундова. Под покровом святой ЕлизаветыАвгустейшие паломники на Святой Земле

Электронный журнал "Православный поклонник на Святой Земле"

Проекты ПНПО "Россия в красках":
Раритетный сборник стихов из архивов "России в красках". С. Пономарев. Из Палестинских впечатлений 1873-74 гг.
Удивительная находка в Иерусалиме или судьба альбома фотографий Святой Земли начала XX века
Славьте Христа  добрыми делами!

На Святой Земле

Обращение к посетителям сайта
 
Дорогие посетители, приглашаем вас к сотрудничеству в нашем интернет-проекте. Те, кто посетил Святую Землю, могут присылать свои путевые заметки, воспоминания, фотографии. Мы будем рады и тематическим материалам, которые могут пополнить разделы нашего сайта. Материалы можно присылать на наш почтовый ящик

Наш сайт о России "Россия в красках"
Россия в красках: история, православие и русская эмиграция


 
Главная / Библия и литература / Библия и русская литература / Проклятье или благодать? Раздумья русских поэтов серебряного века о духовном смысле творчества. Олег Скляров
 
Проклятье или благодать?

Раздумья русских поэтов серебряного века о духовном смысле творчества

 

Все, все, что гибелью грозит,
для сердца смертного таит
неизъяснимы наслажденья...

А.С. Пушкин. «Пир во время чумы»

Бальмонт Константин Дмитриевич

Бытует простодушное и во многом дилетантское мнение, что всякая подлинная поэзия непременно проливает в душу покой и умиротворение. Да и не это ли имел в виду один поэт, когда утверждал: «Болящий дух врачует песнопенье»? Анализ поэтического наследия рубежа XIX...XX веков показывает, что все не так уж просто.

Еще свежо в памяти время, когда в образовательных программах и не упоминалось ни о каком «серебряном веке». Целое созвездие блистательных русских поэтов (Брюсов, Сологуб, Бальмонт, Андрей Белый, Ахматова, Цветаева, Гумилев, Мандельштам и другие) более полувека было недоступно массовому читателю. В учебниках и хрестоматиях их если и упоминали, то лишь как ненавистных «модернистов» и «декадентов» (маленькое исключение делалось иногда только для политически «раскаявшегося» Брюсова и успевшей стяжать мировую славу Ахматовой).

Андрей Белый (Бугаев Борис Николаевич)

Потом, на волне либеральной переоценки ценностей, ситуация изменилась с точностью до наоборот: под дружное «ура!» эстетически изголодавшихся интеллектуалов возвращенные поэты были мгновенно «канонизированы» и превращены в культовые фигуры. До того пленительной, завораживающей, изысканно-элитарной выглядела эта «запрещенная» поэзия в сравнении с казенным агитпропом и пресловутым соцреализмом сталинско-брежневской поры. Эти чарующие, непривычные для «пролетарского» слуха словосочетания и образы как будто и впрямь излучали неземное, серебристо-матовое сияние.

Недаром «золотой век» русской поэзии (эпоха Пушкина) ассоциировался с дневным – ярким и ясным – солнечным светом, тогда как «серебряный век» вызывал ассоциации с магическим лунным мерцанием, необъяснимым образом задевал и тревожил «ночную сторону души». Вся пронизанная мистическими лучами, эта поэзия утоляла накопившуюся в обществе жажду запредельного, потустороннего и по-своему насыщала сердца, изнывающие в безрелигиозном вакууме.

Брюсов Валерий Яковлевич

Понятие «серебряный век» стало ажиотажным, и даже откровенный демонизм некоторых «посеребренных» мэтров либо не замечался вовсе, либо воспринимался как откровение, как особая поэтическая смелость. Восхищало все: и утонченное кощунство Брюсова, и упоение отчаянием у Мережковского, и сологубовское прославление тлена и небытия, и северянинское кокетливое неразличение Христа и антихриста. Ведь именно на рубеже XIX...XX столетий возобладало понимание творчества как самозабвенного опьянения, как мистического экстаза, отдающего художника во власть таинственных космических стихий.

Гумилев Николай Степанович

Но, как во все времена, так и в эту эпоху, самые чуткие души – одни отчетливо, другие смутно – прозревали, что это блаженное забытье таит в себе нечто зловещее, жуткое, гибельное. Не только Отцы Церкви и величайшие христианские подвижники-аскеты, но и многие признанные кудесники художественного слова прямо или прикровенно писали об этом. О сладкой отраве творческого исступления и о тяге поэта к самоуничтожению хорошо знал уже Пушкин, вложивший в уста своего героя «гимн Чуме» («все, все, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья...»). И чем крупнее художник, чем мощнее его творческий дар, тем мучительнее подчас сознавал он в себе этот блаженный дурман самоистребления, это пугающе-сладкое безразличие к добру и злу, возникающее в момент наивысшего поэтического восторга. Творческая страсть на поверку оказывалась так же чревата демонической одержимостью, как и страсть эротическая. Вот как писал об этом гибельном безумии один из крупнейших поэтов серебряного века Владислав Ходасевич:

Лети, кораблик мой, лети.
Кренясь и не ища спасенья.
Его и нет на том пути.
Куда уносит вдохновенье.

А общепризнанный кумир и корифей той эпохи Александр Блок уже прямо и недвусмысленно утверждает в одной из статей: «Искусство есть чудовищный и блистательный ад». Ему же (Блоку) принадлежат потрясающие и страшные по своей прозорливости строки, адресованные собственной Музе:

Блок Александр Александрович

Есть в напевах твоих сокровенных
Роковая о гибели весть.
Есть проклятье заветов священных.
Поругание счастия есть
И такая влекущая сила.
Что готов я твердить за молвой.
Будто Ангелов ты низводила.
Соблазняя своей красотой.

Обратите внимание на заключенную в первом четверостишии скрытую антитезу: если Евангелие – это «благая весть» (в переводе с греческого), то искусство, поэзия – «о гибели весть», то есть нечто противоположное Божественному откровению о спасении. Самое же страшное то, что в этих роковых «напевах» заключена непреодолимая «влекущая сила», жуткая соблазняющая «красота», способная «низводить» (соблазнять и губить) самих Ангелов.

Еще более определенно и не менее сильно сказал об этом все тот же Ходасевич, младший современник Блока:

Мандельштам Осип Эмильевич

Нет, не понять, не разгадать:
Проклятье или благодать, –
Но петь и гибнуть нам дано.
И песня с гибелью – одно.

Как и всякое прельщение*, поэтическая завороженность – как следует из «нечаянных» стихотворных проговорок самих поэтов – поначалу манит обещанием неземного блаженства, соблазняет волшебной властью над необъятными мирами («и раскрывается неуловимым метром Рай распростертому в уныньи и в пыли» – О. Мандельштам), а под занавес оставляет духовно опустошенного и мертвенно равнодушного ко всему творца лицом к лицу с тошнотворной бессмыслицей бытия. И тогда мы – после всех «бурь» и «гроз» поэтического экстаза и вместо них – вдруг видим кривую усмешку живого мертвеца (сквозной образ у Блока и Ходасевича) и слышим леденящие душу строки:

Конечно, есть и развлеченья:
Страх бедности, любви мученья.
Искусства сладкий леденец.
Самоубийство наконец.

* «Прельщение» или «прелесть» – понятие, используемое в богословской и аскетической литературе. Обозначает демоническое наваждение, подпадение под власть бесовских чар.

Это жутковатое размышление в стихах принадлежит еще одному замечательному поэту начала XX века Георгию Иванову. И как тут не вспомнить Тургенева, который (в рассказе «Призраки») уподоблял творчество вампиру, высасывающему из художника живую кровь!

Поистине такие признания способны и впрямь посеять мысль, что искусство всегда греховно, что творчество, в принципе, по сути своей демонично и безбожно, что художник неминуемо губит свою душу и души всех, кто подпал под чары его поэзии. Ведь говорится же в одной полушутливой притче, что огонь под кипящим котлом, в котором мучается осужденный на вечную погибель убийца, погаснет раньше, чем под котлом писателя, так как книги последнего продолжают читать и читать. И не знаменательно ли, что в античной мифологии понятия «гений» и «демон» означали практически одно и то же?

Пастернак Борис Леонидович

И здесь мы сталкиваемся с очень сложной проблемой, поскольку велик соблазн – уличив поэзию в «проклятьи заветов священных», проклясть навеки и само искусство.

Чтобы не запутаться с самого начала, необходимо иметь в виду следующее. Согласно христианскому учению, враг рода человеческого, в отличие от Творца вселенной, начисто лишен созидательной силы и творчески бесплоден. Все, что он может, – это поганить и портить исходящее от Бога и Ему принадлежащее. Недаром отец Павел Флоренский (выдающийся богослов и ученый, еще один современник Блока) называл лукавого жалкой «обезьяной Бога».

Таким образом, дар творчества (по своим истокам) – это Божий дар, знак сокровенного богоподобия человека, тот самый талант, который грешно и нечестиво зарывать в землю. И который, в зависимости от того, как им распорядиться, может послужить как к спасению, так и к погибели:

Как обидно – чудным даром,
Божьим даром обладать.
Зная, что растратишь даром
Золотую благодать.
И не только зря растратишь
Жемчуг, свиньям раздаря.
Но еще к нему доплатишь
Жизнь, погубленную зря.

(Г. Иванов)

Как же быть? Как совместить талант и страх Божий, творческую свободу и спасение души?

Так вот, оказывается, лучшие поэты серебряного века не только сознавали опасность и соблазнительность искусства, но прозревали и пути преодоления этой пагубы. Например, Марина Цветаева – пожалуй, самый страстный и безоглядно-исступленный поэт серебряного века. Свое понимание сути творчества она с предельной честностью сформулировала в эссе с характерным названием «Искусство при свете совести». Несколько цитат:

Цветаева Марина Ивановна

«Стихи и отрешают, и обольщают. То же сомнительное пойло, что в котле колдуньи...», «Когда я пишу.., я никакому богу не служу, кроме ветра...». Дальше еще определеннее: «Состояние творчества есть состояние наваждения... Что-то, кто-то в тебя вселяется...»; «Демон жертве платит: ты мне – кровь, жизнь, совесть, честь; а я тебе – такое сознание силы, такую власть над всеми (кроме себя, ибо ты – мой!), такую в моих тисках свободу, что всякая иная сила будет тебе смешна, всякая иная власть – мала, всякая иная свобода – тесна, и всякая иная тюрьма – просторна». Вот уж воистину знает человек, о чем говорит! И зная это, ведает и другое: «Когда же мы, наконец, перестанем принимать силу за правду и чару за святость!» И главное: «Земля рождающая безответственна, а человек творящий – ответствен... и поскольку художник – не коралловый куст, – он за дело своих рук в ответе».

Интересно, что у Марины Цветаевой есть стихотворный цикл («Стол»), где письменный стол – рабочее место поэта – функционально сравнивается со множеством вещей (с зеркалом, с гробом и даже, обиняками, с Голгофским Крестом!) и среди прочего уподобляется «столпу столпника», то есть месту добровольного заточения христианского аскета-отшельника. Приведем цитаты:

Мой письменный верный стол! (...)
...Строжайшее из зерцал!
Спасибо за то, что стал
(Соблазнам мирским порог)
Всем радостям поперек.
Всем низостям – наотрез!
Дубовый противовес... (...)
...Спасибо за то, что блюл
И гнул. У невечных благ
Меня отбивал – как маг –
Сомнамбулу. (...)
...Столп столпника, уст затвор –
Ты был мне престол, простор...

Да, легко узнаваемое, характерное для Цветаевой словесное «волхвование». Но за пестрым нагромождением образов явственно проступает основная мысль, способная удивить: творчество на предельной своей высоте – не столько вольный пир воображения, сколько аскеза и подвиг (!). Должно стать ими – уточним от себя, памятуя о печальной судьбе самого поэта.

К той же теме (возвращение творчеству его божественной миссии) вновь и вновь возвращается в своих статьях и эссе Александр Блок: «Мы как бы возведены были на высокую гору, откуда предстали нам все царства мира в небывалом сиянии лилового заката (см. третье искушение Спасителя в пустыне (Мф. 4, 8...10) – О.С.). И мы отдавались закату, красивые, как царицы, но не прекрасные, как цари, и бежали от подвига. Оттого так легко было непосвященным броситься вслед за нами...». И дальше отчетливо и решительно формулируется стоящий перед художником выбор: «Или гибель в покорности (то есть в покорности темным космическим стихиям – О.С.), или подвиг мужественности». А еще несколькими строками ниже следует чуть ли не развернутая «программа» истинного служения поэта, в которой упоминаются «послушание», «ученичество» и «духовная диета». Призыв к духовному трезвению, к тому, что Святые отцы называли «различением духов», звучит и в стихотворении «Поэт и народ»: «...Но ты, художник, ...знай, где стерегут нас ад и Рай. ...Твой взгляд да будет тверд и ясен». А в записных книжках Блока, глубоко чувствовавшего религиозную подоплеку искусства, есть примечательная фраза о том, что религия – не мистическая «богема души», а мужественное «стояние на страже».

И здесь мы вплотную упираемся в мучительный парадокс: творчество соблазнительно, рискованно, опасно, и оно же – благословенно и благодатно. Оно – и искушение, и религиозный долг гения, Божественное призвание («глаголом жги сердца людей»). И источник пагубы, и возможность подняться над властью греховной тьмы и тлена, возможность преодолеть роковую подавленность падшей человеческой природы, увидеть зло в себе и вокруг и осуществить поэтически-пророческий суд над этим злом.

Несомненно, что творческое вдохновение освобождает человека от власти всего земного, дольнего, буднично-суетного. Но при духовной пассивности творца, при его полном безволии и недостатке духовной трезвости благословенная независимость от всего земного и обыденного может обернуться гибельной «независимостью» от совести и чести, от заповедей Божиих и Его Духа. Красноречивее других писал об этом опять же Блок в уже цитировавшемся стихотворении «К Музе»: «И была роковая отрада в попираньи заветных святынь...».

И вот здесь нам представляется уместным привести и кратко прокомментировать еще один лирический шедевр – тоже посвященный Музе, – автором которого является другой выдающийся участник той легендарной эпохи – Анна Андреевна Ахматова:

Муза

Когда я ночью жду ее прихода.
Жизнь, кажется, висит на волоске.
Что почести, что юность, что свобода
Пред милой гостьей с дудочкой в руке?!
И вот вошла. Откинув покрывало.
Внимательно взглянула на меня.
Ей говорю: «Ты ль Данту диктовала
Страницы ада?» Отвечает: «Я».

Сладостно-страшная встреча с Музой (то есть с поэтическим вдохновением) превосходит своей значительностью все обыденные ценности. Незыблемые минуту назад, они меркнут и отступают перед внезапно явившейся беспечной шалуньей – «милой гостьей с дудочкой в руке»*. Беспечный облик ее обманчив, веселая беззаботность и легкомыслие – только кажущиеся. Этой загадочной страннице, оказывается, открыты необъятные бездны мироздания, доступны запредельные тайны, неведомые простым смертным.

* Здесь поэт использует традиционный мифологический образ Музы – спутницы покровителя искусств Аполлона.

Анна Андреевна Ахматова

Причем Ахматова, если внимательно вглядеться в текст стихотворения, отнюдь не отождествляет искусство ни с Дантовым адом*, ни с адом вообще. Аллегорическое описание преисподней в бессмертном творении Данте не имеет ничего общего с пресловутой зачарованностью царством зла, а являет собою, скорее, могущественное обличение зла и беспощадный суд над ним (хотя и в специфичной форме, соответствующей полумифологическим средневековым представлениям римо-католиков о загробном мире). Так уж получается, что Муза (высшее творческое ясновидение) многое знает про ад (про зло и грех), но по изначальной природе своей не является ни его пленницей, ни служанкой адских сил. Подлинное искусство, по мысли Ахматовой, обладает страшной способностью смотреть в лицо аду, но не потому, что оно – его исчадие, а потому, что оно знает ему цену и располагает против него мощным оружием. Каким? Отчасти ответ на этот вопрос уже содержится в цитировавшихся выше высказываниях писателей и в наших комментариях к ним.

* Первые 34 песни «Божественной комедии» Данте Алигьери описывают сошествие героя во ад и созерцаемые им посмертные мучения грешников. В связи с этим за первой частью поэмы закрепилось наименование «Ад» (за второй соответственно – «Чистилище», за третьей – «Рай»).

Но опыт показывает, что понимание истины еще не гарантия ее осуществления. Достаточно вспомнить трагические судьбы многих гениев слова, самоубийство Цветаевой, предсмертное удушье и опустошенность Блока. Это великие поэты, которые, в большинстве своем, хотели одолеть «духов злобы поднебесных» своими собственными силами. И их судьба – наглядный урок того, что подобная задача непосильна для предоставленного самому себе человека, даже если этот человек – гениальный художник. Творчество должно стать таинством встречи человека и Бога. И тогда – дерзаем верить – поэзия будет подобна или даже равноценна молитве, как это было у св. Иоанна Дамаскина, св. Ефрема Сирина или, отчасти, в пушкинском переложении великопостного молитвословия:

Владыко дней моих! Дух праздности унылой.
Любоначалия, змеи сокрытой сей.
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья.
Да брат мой от меня не примет осужденья.
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.
 
Олег СКЛЯРОВ
 
 
Источник Отрок.ру


[Версия для печати]
  © 2005 – 2014 Православный паломнический центр
«Россия в красках» в Иерусалиме

Копирование материалов сайта разрешено только для некоммерческого использования с указанием активной ссылки на конкретную страницу. В остальных случаях необходимо письменное разрешение редакции: palomnic2@gmail.com