Фотогалерея :: Ссылки :: Гостевая книга :: Карта сайта :: Поиск :: English version
Православный поклонник на Святой земле

На главную Паломнический центр "Россия в красках" в Иерусалиме Формирующиеся паломнические группы Маршруты Поклонники XXI века: наши группы на маршрутах Поклонники XXI века: портрет крупным планом Наши паломники о Святой Земле Новости Анонсы и объявления Традиции русского паломничества Фотоальбом "Святая Земля" История Святой Земли Библейские места, храмы и монастыри Святая Земля глазами паломников прошлых веков Святые места в XXI веке Монастырские обители - хранители благочестия Храмы на Святой Земле Поместная Церковь на Святой Земле - хранительница святых мест вселенского православияПраздники Чудо Благодатного Огня Святая Земля и Святая Русь Духовная колыбель. Религиозная философия Духовная колыбель. Поэтические страницы Библия и литература Библия и искусство Книги о Святой Земле Православное Общество "Россия в красках" Императорское Православное Палестинское Общество РДМ в Иерусалиме Журнал О проекте Вопросы и ответы
Паломничество в Иерусалим и на Святую Землю
Рекомендуем
Новости сайта
«Мы показали возможности ИППО в организации многоаспектного путешествия на Святую Землю». На V семинаре для регионов представлен новый формат паломничества
Павел Платонов (Иерусалим). Долгий путь в Русскую Палестину
Елена Русецкая (Казахстан). Сборник духовной поэзии
Павел Платонов. Оцифровка и подготовка к публикации статьи Русские экскурсии в Святую Землю летом 1909 г. - Сообщения ИППО 
Дата в истории

1 ноября 2014 г. - 150-летие со дня рождения прмц.вел.кнг. Елисаветы Феодоровны

Фотогалрея

Главная страница фотогалереи


В предверии Нового 2014 года и Рождества Христова на Святой Земле

Сергиевское подворье Императорского Православного Палестинского Общества (ИППО): фотолетопись 1887-2010.

 
 
  
 
  
  
  
  
  
 
Интервью с паломником
Протоиерей Андрей Дьаконов. «Это была молитва...»
Материалы наших читателей

Даша Миронова. На Святой Земле 
И.Ахундова. Под покровом святой ЕлизаветыАвгустейшие паломники на Святой Земле

Электронный журнал "Православный поклонник на Святой Земле"

Проекты ПНПО "Россия в красках":
Раритетный сборник стихов из архивов "России в красках". С. Пономарев. Из Палестинских впечатлений 1873-74 гг.
Удивительная находка в Иерусалиме или судьба альбома фотографий Святой Земли начала XX века
Славьте Христа  добрыми делами!

На Святой Земле

Обращение к посетителям сайта
 
Дорогие посетители, приглашаем вас к сотрудничеству в нашем интернет-проекте. Те, кто посетил Святую Землю, могут присылать свои путевые заметки, воспоминания, фотографии. Мы будем рады и тематическим материалам, которые могут пополнить разделы нашего сайта. Материалы можно присылать на наш почтовый ящик

Наш сайт о России "Россия в красках"
Россия в красках: история, православие и русская эмиграция


 
Идея и правда книги
 
Я не продам за деньги мненья, / Без крайней нужды не солгу
Н. А. Некрасов. Человек сороковых годов
 
Вопрос о достоверности книги Перо Тафура был главным, волновавшим ее исследователей. Но только в 1980‑е гг. его стали рассматривать в контексте общего замысла книги, ее идейного и мировоззренческого содержания, а также жанровых особенностей.
 
Книга Тафура, написанная через пятнадцать лет после путешествия, своеобразна по жанру. По сравнению с другими современными ей книгами путешествий, она отличается более сложной структурой. Построенная по дневниковому принципу, она не является дневником, и представленный в ней материал очевидно был подвергнут определенному отбору, обусловленному не только временной дистанцией, но и замыслом. Создание текста через пятнадцать лет после путешествия в сочетании с ярким авторским «я» позволило ряду исследователей говорить о «мемуарах» или, по крайней мере, чертах мемуарного жанра. В то же время ряд других черт сближает ее с получившим широчайше развитие именно в Испании жанром рыцарского романа («Амадис Галльский», известный с конца XV в., позже «Дон Кихот»). Тема странствующего рыцаря прямо заявлена в авторском предисловии; последнее представляет собой точное изложение основных идей автора, и, что удивительно, эти идеи действительно проводятся им на протяжении всего романа. Думаю, что подробный разбор тем книги, заявленных самим автором, станет лучшим способом осмысления ее построения.
 
«Рыцарское сословие... имело всегда наиболее прочный и наиболее надежный источник в доблести, ибо подобное занятие наиболее свойственно знатным, и именно в доблести главное и лучшее основание знати. Человек может называться знатным до тех пор, пока он следует обычаям своих предков, которые не избегали доблестных деяний, но, напротив, полагая доброе начало длинной череде подвигов, удостоились быть предводителями и повелителями многих... Принимает участие — это посещать чужие земли, потому что из этого действительно может быть извлечен положительный результат, близкий тому, что достигается подвигом; ведь идальго возвеличивают свои сердца через поверку трудами и трудностями там, где поначалу они никому не известны, как бы показывая своими поступками, кто были их предки, потому что лишь через их собственные деяния о них могут узнать чужеземные люди. Не в последнюю очередь и потому, что, если случится им вернуться после трудов странствий в провинцию, откуда они родом, они могли бы, зная различие способов управления и многообразие характеров, отличающее одни народы от других, познакомиться с тем, что наиболее выгодно для государства и его устройства, ибо в этом и состоит главная забота тех, кто не хочет прослыть врагами всего благородного».
 
Итак, цели автора четко делятся — по совпадению, лакуной в тексте — на два направления. Первое — «себя показать», рыцарское — рассматривает путешествие как поле проявления рыцарской доблести, и сближает книгу с рыцарским романом. Второе — «на людей посмотреть» — имеет скорее бюргерский оттенок, в чем‑то близкий ренессансному интересу к миру вообще и к его разумному устройству в частности. Проблема соотношения «средневекового» и «ренессансного» начала в произведении имеет свою литературу [1], здесь же представляется разумным ограничиться рассмотрением конкретных оттенков мировоззрения автора.
 
Уже в первых двух фразах книги Тафура содержится его credo: взаимосвязь знатности и доблести, причем первая должна постоянно подтверждаться второй. Путешествие Тафур считает одним из лучших для рыцаря способов такой «апробации», приводя немало примеров собственных «рыцарских подвигов».
 
Тафур предстает в книге как достаточно мужественный человек, способный преодолевать собственный страх, которого, кстати, он не стесняется. Не один раз попадая в морские бури и испытывая настоящий ужас — «усталый, рассерженный, меня тошнило и был я лишен всякой надменности» (с. 11), «насколько больше хотелось мне попасть в плен к туркам, чем пойти здесь ко дну!» (с. 125), «думал, что умру после всех мучений, которые мне пришлось претерпеть» (с. 126), — он, тем не менее, не отказывается путешествовать дальше. Отношение Тафура к опасностям путешествия в чем‑то близко тому, которое сформулировал его современник, бургундский путешественник Бертрандона де ла Брокьер. Когда его отговаривали от продолжения самой опасной части пути («будь у Вас тысяча жизней – Вы их все потеряете»), он ответил: «Раз Бог хранил меня до Ларанда, вероятно, он сохранит меня и далее. В конце концов, я решился пройти свой путь или умереть» [2]. Одной из самых опасных затей Тафура был визит в мечеть, который мог стоить ему жизни: тот же Бертрандон де ла Брокьер не решился на это. В целом Тафур конечно не безрассуден, благодаря чему, наверное, мы и читаем сегодня его книгу. Показательно в этом отношении его реакция на слова путешественника Николо де Конти об ужасах дороги в Индию: «И столько мне всяких вещей наговорил он, и заключил в конце, что не добраться мне туда иначе, чем летя по воздуху; и убедился я, что большая любовь и природная доброта заставили его дать мне совет, и так как то, что он говорил, казалось весьма правдоподобным, я изменил свое намерение» (с. 90).
 
Как настоящий странствующий рыцарь, он совершает подвиги благородства. Находясь в Слёйсе во Фландрии, он отказывается воспользоваться безвыходной ситуацией бедной вдовы, предложившей ему за деньги любую из своих дочерей, и дает семейству деньги, достаточные, чтобы прожить год до окончания голода (с. 254–255). По дороге из Константинополя он заставляет капитана забрать несчастных христиан с турецкого берега, в результате чего даже получает ранение (186–187). Наконец, он борется с искушениями, а именно отклоняет любые возможности изменить своему королю, перейдя на чужую службу — на Кипре (с. 122) и в Трапезунде (с. 159, 169). Также он избегает и денежных подарков: видимо, чтобы они не делали его слишком обязанным другим государям, например графу Урбино (с. 39–40) и императору Альбрехту II (c. 275). Напротив, он с удовольствием принимал экзотические подарки — «двух индийских котов, двух попугаев, камень бирюзы» (с. 117), «десять кусков камлота, и тонкие ткани, и одного леопарда» (с. 121), «два шатра» (с. 150) — и знаки орденов — Кипра (с. 122), Австрии, Чехии (с. 275) и Венгрии (с. 275, 283).
 
Тема знатности в книге тесно связана с темой доблести: «…показывая своими поступками, кто были их предки». В свете предполагаемых практических задач книги — напомнить о себе при дворе — доказательство собственной знатности приобретает особое значение, тем более что Тафур принадлежал далеко не к самому древнему и известному роду. Автор стремится не только доказать древность и знатность своего происхождения — согласно изложению, он является потомком ни много ни мало старшей линии византийского императорского дома — но и показать, что монархи и прочие сиятельные особы считают его за своего и общаются с ним на равных.
 
История предков Тафура представлена в книге следующим образом (с. 141–149). По приезде в Константинополь, путешественник объявляет императору Иоанну VIII Палеологу, что является потомком византийских императоров. По приказанию последнего производится изыскание, подтверждающее слова Тафура. Выяснилось, что один император стал притеснять знатных — как мы увидим дальше, это одна из ключевых тем книги, — а наследник заступился за них. Он отказался возглавить восстание объединившейся вокруг него знати, поручив это своему младшему брату. Тот сверг отца и восстановил попранные права знати, а наследник уехал в Испанию, где женился на королевской сестре, прославился военными подвигами и стал родоначальником многих знатных семейств, в том числе и Тафуров. Тафур отмечает, что после этого император стал относиться к нему «с большой любовью, как к человеку своей крови» (с. 149) и «было видно, что хочет он оказать мне все почести и милости» (с. 151). Путешественник даже упрекнул императора в том, что он не пользуется тем же гербом, что и он сам; император не стал возражать и сказал, что «покамест этот вопрос... не разрешен им и его народом» (с. 149). По мнению исследователя вопроса, рассказ Тафура не может быть чистой выдумкой и многое из сказанного в нем соответствует историческим реалиям [3]. Думаю, что сам факт происхождения Тафура от какого‑либо из весьма многочисленных императорских византийских родов вполне вероятен; история же с наследником, отстаивающим интересы знати, могла быть придумана самим Тафуром. Нельзя забывать и того, что Иоанн VIII, помимо личного расположения к Тафуру — об этом говорится слишком много и с такими подробностями, которые, на мой взгляд, не позволяют уличить автора во лжи, — был заинтересован в привлечении надежных боеспособных людей в свою столицу, и потому история в действительности могла быть «исследована» в угодном для гостя ключе.
 
Описания благосклонности монархов представляют собой один из самых прелестных топосов книги, на них Тафур не жалеет ни места, ни красноречия. Эти встречи занимают в книге огромное место, и возникает ощущение, чуть ли не все императоры, короли, герцоги, графы и султаны почитали за честь принять его, хотя при ближайшем подсчете выясняется, что общения его удостоило всего около десятка коронованных особ. Судя по тому, что пишет о себе Тафур, он был приятным и обаятельным человеком, так что государи относились к нему с искренней симпатией. Он все время подчеркивает, что был принят «очень хорошо» (с. 159, 220), «как родной сын» (с. 126), «как будто бы я там родился» (с. 141, 242), «c большой благодарностью» (с. 220), «по‑свойски» (с. 39, 71, 221), «человечно» (с. 70), «радостно» (с. 71), «с честью» (с. 69). Знаком высшего расположения для Тафура были предложения беседы с глазу на глаз, вводящиеся через «и тут он отвел меня в сторону» (с. 38–39, 71). Близость к монаршим особам подчеркивают и «дерзости», которые позволял себе Тафур. Это и упомянутые рекомендации Иоанну VIII по поводу его герба (с. 149), и упрек трапезундскому императору Иоанну IV в том, что он женат на мусульманке («Вам дали ее, чтобы она обратила Вас в мавра, судя по тому, что Вы добиваетесь ее благосклонности, и как мало Вы в этом преуспели»; с. 160), и отказ принять серебряный кубок с золотыми монетами от императора Альбрехта II («Если бы случилось так, что не было бы у меня денег, я не только принял бы подарок, но и сам попросил бы о нем, зная великую щедрость императора; <...> и епископ Бургоса веселился вместе со мною, сколько мог, что ответил я так императору; и даже потом, в Кастилии рассказал он об этом королю Дону Хуану в моем присутствии»; с. 277–278).
 
Развитием темы знатности и связанных с ней доблести и добродетели является мысль о непосредственном влиянии их на жизнь общества и государства. В отличие от высказанных выше идей, она проводится не через прямые указания, а через сопоставление соответствующих сюжетов, как правило объединенных описаниями городов. Последние занимают едва ли не бóльшую часть книги, исследование их источников и структуры литературоведами показало, что они представляют собой не просто случайные заметки-воспоминания, но в той или иной мере следуют устоявшимся риторическим схемам и используются для проведения определенных идей [4]. С точки зрения анализа мировоззрения Тафура особенно интересно действие принципа текстуальной корреляции, согласно которому то, что написано ниже, интерпретируется как объяснение написанного выше [5]. Прочтение описаний под этим углом зрения объясняет многое в том, что именно он «заметил» и «вспомнил» и почему.
 
Тафур старается провести через описания городов идеи о том, что общество, основанное на связанных со знатью принципах добродетели, добивается больших успехов, в то время как «аморальные» государства быстро терпят крах. Отмечу, что, стараясь видеть (= вспоминать) то, что эти мысли подтверждает, он не умалчивает и о том, что могло бы их опровергнуть. В этом смысле живая стихия воспоминания всегда увлекает Тафура, и мы часто видим, как он, отвлекшись на какой‑нибудь особенно интересный ему сюжет, потом вдруг словно одергивает себя и продолжает «серьезное» повествование.
 
Примером добродетельного общества предстает у Тафура Генуя (с. 12–13). Народ здесь трудолюбивый, скромный и «мало склонный к порокам», он «приобрел своим трудолюбием и мудростью много городов, поселков и замков на суше и много островов на море», а «их каракки — лучшие в мире». Добродетель генуэзцев даже подчеркивается трудностями, с которыми они сталкиваются: город «на суровой горе над морем», земля «очень бедна всяким продовольствием», в море «рыба мелкая, да и той очень мало». Как следствие всего этого выглядит факт обладания генуэзцами великой святыней — св. Граалем (см. также с. 295).
 
Описанное яркими красками процветание Венеции (с. 195–217) Тафур связывает во многом с разумной организацией управления и городской жизни — об этой теме речь пойдет ниже, — однако и здесь проводится идея взаимосвязи процветания с добродетельностью и знатностью. Восхищение Тафура вызывает честность венецианских купцов в выплатах по векселям (с. 20, 217), а также строгость законов в сочетании с их мудрым употреблением — история с конфискацией имущества Тафура и последующим его возвращением (с. 197–198). Такие «добродетельные» вставки постоянно перемежаются с описаниями богатств Венеции, создавая у читателя подсознательное ощущение их неразрывной взаимосвязи. В частности, история о роли венецианцев в примирении папы и императора (с. 200–201) вводится и как простое объяснение церемонии обручения дожа с морем, и одновременно как указание на то, что великолепие церемоний заслужено миротворческой деятельностью. Наконец, в рассказе о доже всплывает и главная идея Тафура — оказывается, дожи избираются из «идальго по происхождению» (с. 208).
 
В ряде описаний городов проводится, напротив, идея морального упадка и различных связанных с ним напастей. Роскошь и богатство в Брюгге (с. 250–254) сочетаются с распущенностью нравов, и как результат этого — подавление восстания горожан против герцога («…видел я вокруг Брюгге, оттуда до Слёйса, и вокруг Слёйса много высоких столбов с насаженными на них человеческими головами»; с. 253) и голод с эпидемиями («Это был самый страшный голод, который я когда‑либо видел, и вслед за ним пришла столь большая чума, что города оставались без людей»; с. 255). Еще грустнее рассказанная Тафуром история Пизы, которая за нападение на папу и продажу Иерусалима (с. 294) стала «позором человечества» (с. 295). Идея упадка пронизывает и два самых пространных описания в книге — Константинополя и Рима, на которых стоит остановиться подробнее.
 
Описание Константинополя (с. 137–153 и 169–185) разделено в книге на две части. Первая посвящена в основном пребыванию путешественника при дворе и исследованию его происхождения (см. выше), вторая, отделенная от первой поездкой Тафура по Черному морю в Крым, — самому городу. Обе части, при ближайшем рассмотрении, оказываются связанными единством композиционного замысла. Выше уже говорилось, что, согласно изложенной версии, Тафуры являются потомками старшего сына императора, отказавшегося воевать с отцом — пусть даже за правое дело; византийские же императоры оказываются потомками его младшего брата, не побоявшегося свергнуть своего отца. Не случайно Тафур, всегда отстаивающий права знати, говорит здесь об отрицательном результате: «Нигде идальго не пользуются такой свободой, как в Греции, и нигде так не притесняют вилланов, словно бы они были рабами идальго; а в наши дни и те, и другие страдают под великим игом, ибо царствуют над ними враги веры, то есть турки, за грехи христиан» (с. 144). Благое дело было совершено несправедливым путем — и отсюда упадок города, который становится лейтмотивом второй части описания.
 
Идея деградации Константинополя и неизбежности его гибели — напомню, что книга была написана сразу после падения Константинополя, — проводится Тафуром через элементы следующей логической цепочки: внешняя разруха — еще больший моральный упадок — за грехи Бог отступает от хранимого им святого града. Описаний внешних примет упадка много: несмотря на великолепные стены (с. 179), город слабо заселен и испытывает острый недостаток в воинах (с. 149), некогда роскошный императорский дворец (с. 180) постепенно приходит в запустение, двор императора, хотя и сохранил все церемонии, больше напоминает двор «епископа без кольца», т. е. епископа без епархии и доходов (с. 181). «Хорошо одетых людей нет, все больше унылые и бедные, в чем виден упадок, но не настолько, насколько это могло бы быть заметно, ибо люди они очень испорченные и погрязшие в грехах». На греховность горожан указывает и легенда о купальне, куда приводили подозреваемых в прелюбодеянии женщин (с. 178), и изобилие слепых и безруких на улицах, ибо в Константинополе не казнят, а ослепляют или отрубают руку (с. 182–183), и сплетни о преступной связи императрицы и ее брата (с. 159). В Константинополе есть великие святыни, в первую очередь реликвии Св. Софии (с. 137, 171–172); больше всего потрясла Тафура икона Одигитрии из небольшого храма Богоматери близ Св. Софии, которая весила не менее 300 кг и которую во время вторничного крестного хода с легкостью поднимал человек («И за все то время, что я был в Константинополе, не упустил я ни одного дня, чтобы побывать там, ибо действительно это — великое чудо»; с. 174–175). Тафур приводит и легенду об ангеле‑хранителе Св. Софии (с. 179–180), небесном заступнике за весь город. Однако своим безнравственным поведением жители оскорбляют святыню; самый яркий пример — гибель Влахернской церкви, ставшей прибежищем содомитов (с. 176), от удара молнии, действительно имевшая место в 1434 г. Путешественник видит в городе много примет грядущей гибели. «Имеют они обычай, когда умирает кто‑нибудь, не открывать весь тот год дверь в доме без необходимости. Они продолжительно завывают, как бы плача, и это все время творится по всему городу, так что уже задолго предвозвестили они несчастье, которое на них свалилось» (с. 181–182). Гибель Греции предсказал сам Константин, статуя которого, как считает Тафур, указывает пальцем на ее источник, т. е. на землю турок (с. 173–174). «Теперь можно сказать, — пишет Тафур с горькой иронией, намекая на изложенную им легенду о страже Св. Софии, — что тот мальчик вернулся, а Ангел оставил свою защиту, ведь все захвачено и разграблено» (с. 180).
 
Показательно, что, призывая к отвоеванию города у турок, Тафур очень положительно отзывается о последних, почти что оправдывая их успехи их высокими человеческими качествами. Не один раз он отмечает их замечательную репутацию: «всё, что говорят турки, считается истиной» (с. 73); «турки — благородные люди, в которых много правды, <...> когда в тех краях говорят о достоинствах, называют не кого‑нибудь еще, а именно турок» (с. 156). Тафур уверен, что, «встреться они с западными людьми, не смогли бы они сопротивляться, не потому, что сами по себе они плохи, но не хватает им многого, нужного на войне» (с. 184). Таким образом, военные успехи этих людей, у которых даже «лошади мелкие и тощие» (с. 153), он связывает исключительно с их личными качествами. Наблюдая вместе с деспотом Константином Драгашем, — которому суждено стать последним византийским императором и погибнуть при штурме города турками, — как под городской стеной проходит турецкое войско, Тафур замечает: «Мне хотелось бы, хотя и было у нас мало людей, чтобы заставил он [турецкий султан] нас помериться с ним силами, но приятно было наблюдать, не подвергая себя опасности и ратному труду, как движется он со столь великим войском. Дай Бог, чтобы не сделался он соседом людям нашей земли, ибо нет там ни убежища, ни корабля, ни крепости, умей лишь только сражаться!» (с. 184–185). Он считает, что турки не решались штурмовать Константинополь лишь из боязни разозлить западных христиан. «Но когда я вижу равнодушие, которые проявили после падения Константинополя христианские государи и народы, кажется мне, что напрасны были эти опасения [турок]. Не стоит сомневаться, что, если с Божьего попущения дерзнут они на большее, то достигнут всего, что затеют, судя по тем мерам, которые христианский мир противопоставил столь великому оскорблению» (с. 167–168). Нет ли в этих словах намека на то, что и первый Рим, погрязший в грехах, может разделить судьбу второго?
 
Действительно, лейтмотивом описания Рима — самого обширного в книге — также является идея упадка. По мнению Софии Каррисо, с выводами которой могу согласиться только частично, это описание — наиболее продуманное во всей книге, построенное по всем правилам риторики и не имеющее ничего случайного («…даже троекратное повторение легенды о разрушении языческих древностей указывает на неуверенность того, кто без особой подготовки пытался втиснуть свой текст в рамки школьных канонов» [6]). Оно было предметом подробных фактологических и текстологических исследований; результаты первых использованы в комментарии к тексту, а что касается вторых, то, не анализируя текст так же подробно, как предыдущий, остановимся лишь на главном. Идейным ключем Каррисо считает тексты под статуями знатного («идальго») и простолюдина («виллана»), которые составляют эпилог текста описания. Виллан спрашивает: «Если наш отец Адам, мать — Ева, почему же мы не ровня благородным?» «Все пороками вырождаются и становятся простецами, добродетель же возносит, а нравы облагораживают», — отвечает идальго (с. 36). Непосредственно перед эпилогом содержится обличение пороков римлян (с. 34–35), и следовательно, согласно используемому Каррисо принципу текстуальной корреляции, история с надписями служит объяснением причин, послуживших падению нравов римлян. Всему этому фрагменту добавляется весомость путем ссылки на авторитет античного автора (Саллюстия), которые у Тафура очень редки. Исследователь заключает, что здесь зашифрована следующая идея: «…глубокий упадок Рима вызван в первую очередь нарушением закона, покровительствовавшего идальго» [7]. Мэссидж статуй можно перефразировать следующим образом: «Все люди имеют знатность как основополагающий принцип, ибо Адам и Ева были созданы по образу и подобию Божию, но свобода воли приводит к тому, что лишь некоторые придерживаются первоначальной добродетели, и здесь источник появления знати».
 
* * *
Остановимся коротко на второй части предисловия Тафура, в которой идет речь о том, чтобы, «зная различие способов управления и многообразие характеров, <...> познакомиться с тем, что наиболее выгодно для государства и его устройства» (с. 2). Это не просто заявление, но действительный интерес Тафура, который с исчерпывающими подробностями описывает систему управления государств и городов, устройство их торговли и быта, интересные технические изобретения и управленческие находки. Эта сторона книги часто дает исследователям повод говорить о Ренессансе и о противоречиях — а как же без них? — между рыцарской и бюргерской идеологией [8]. Наступление новой эпохи пытливого изучения видимо явленного мира в книге действительно чувствуется, но способ выражения этого внимания остается еще совершенно средневековым. В меньшей степени это относится к достаточно стройным рассуждениям о системах правления, где Тафур в полной мере выступает апологетом олигархического устройства — во Флоренции (с. 292–296), Генуе (с. 11–14), Венеции (с. 198–217). В описании же бытовых мелочей автор полностью отдается средневековому принципу «нанизывания чудес». «Бюргерские» интересы Тафура, который был горожанином и прожил, судя по всему, почти всю свою жизнь в городе — по крайней мере, ни в книге, ни в документах нет никаких указаний на то, чтобы Тафур жил в своем загородном имении или что таковое у него вообще имелось, — вполне объяснимы. Наличие широкого круга городской идальгии — характерная черта позднего кастильского Средневековья с его сильно развитыми торговыми отношениями и городами. Городская жизнь Европы, «качество которой Тафур по мере своих поездок все больше и больше ценит» [9], предстает перед нами во всех подробностях; особое восхищение путешественника вызывает рейнская Германия и Нидерланды. Он отмечает все, что так или иначе «выгодно для государства и его устройства»: университет в Лувене (с. 260) и разведение лебедей в Хертогенбосе (с. 244), прекрасно организованный двор герцога Бургундского в Брюсселе и тамошняя ратуша — «дом закона, где у них совет, лучший, какой я когда‑либо видел» (с. 247–248), функционирование соборной башни с часами в качестве пожарной каланчи в Страсбурге (с. 237). Думаю, нет смысла продолжать этот список; из приведенных примеров видно, что взгляд Тафура на все «полезное» совершенно средневековый. Автору не интересно и не нужно классифицировать и упорядочивать эти сведения; они разбросаны по всей книге, как цветные фигурки на фресках Амброджо Лоренцетти в Палаццо Публико в Сьене или Беноццо Гоццоли в капелле Медичи‑Риккарди во Флоренции, и скорее воспринимаются как прекрасные чудеса, а не как части разумно устроенного Творцом Космоса.
 
И в «рыцарской», и в «буржуазной» ипостаси Тафур выступает как человек, ищущий идеальное общество. Общество, где «благородство крови соответствовало бы моральному благородству» [10], где знать управляла бы не только по праву наследования, но и по праву своих способностей, умения сделать жизнь удобной и красивой без ущерба для веры и нравственности.
 
* * *
Итогом рассуждений о достоверности книги Тафура могут стать мысли профессора Франко Мерегалли из его статьи «Мемуары Перо Тафура». Он отмечает, что почти все исследователи пренебрегают «временной и, следовательно, экзистенциальной дистанцией» между странствиями и «Странствиями». «Войдем в положение Тафура: кабальеро из славного, но уже весьма провинциального города, доверяет бумаге годы своих странствий, бывшие годами его молодости, уже довольно давно прошедшими: ему было под пятьдесят, и вовсе не казалось неуместным вспоминать, в весьма сдержанной форме, о встречах с некоторыми женщинами. Кажется, особое предпочтение он отдавал немкам» [11]. Эпоха путешествий воспринималась им как героическая эпоха его жизни, и всё то, что происходило в 1430‑е г., например, в Италии, было «когда я был там» «estando yo alli», т. е., «в те времена, в которые я путешествовал по тем землям», не важно, несколькими годами раньше или позже. Именно поэтому он пишет о событиях, произошедших раньше его путешествия, — например, об истории графа Карманьолы (1432 г., с. 213) и капитана Обиццино д’Альцато (1435 г., с. 14) — как о современных [12]. «Говоря о чужеземных городах, он, естественно, сравнивал их с городами, виденными позже, что придает больший вес общему впечатлению от каждого из них». Когда Тафир пишет удовольствии, с каким он, не замечая трудностей пути, слушал рассказы венецианца Николо де’Конти о царстве пресвитера Иоанна (с. 111), то «именно это удовольствие хочет он выразить, рассказывая о тех днях». «Требовать от него точного и документированного повествования, как от профессора XIX или XX века, ежедневно посещающего научные библиотеки, просто глупо. Тафур — человек, прекрасно умеющий наслаждаться самыми разными вещами, например жизнью венецианцев и жизнью турок, и в этом он вызывает восхищение, если сравнить его с идеологизированным человеком XX в. Он достоверен, но он не был монстром, обращающим заботу о правдивости себе во вред» [13].
 
« Содержание                                                                          Далее »
 
 
© Издательство "Индрик", Москва, 2006 
 
Полная или частичная перепечатка и цитирование только с письменного разрешения издательства "Индрик", и по согласованию с редакцией сайта "Православный поклонник на Святой Земле" в Иерусалиме
 
Примечания
 
[1]         Rubio Tovar J. Libros españoles de viajes medievales. Madrid, 1986. Р. 91–92. Beltrán R. Tres itinerarios sobre el «Tratado de las Andanças e viajes, de Pero Tafur». // Monteolivete, 2 (1985). Р. 32–33. Carrizo Rueda S.М. Hacia una poética de los relatos de viajes: a propósito de Pero Tafur. // Incipit, 14 (1994). Р. 138.
 
[2]         La Brocquière B de. Voyage d’Outremer de Bertraudon de la Brocquière. Ed. Legrand d’Aussy. Paris, [s. a.]
 
[3]         Ochoa Anadón J. A. Pero Tafur: un hidalgo castellano emparentado con el emperador bizantino. Problemas de heráldica // Erytheia,  6.2 (1985). P. 285.
 
[4]         Eberenz R. Ruy Gonzalez de Clavijo et Pero Tafur: l’image de la ville // Études de lettres (Lausanne), 3 (1992). P. 29–51. Pérez Priego M. A. Estudio literario de los libros de viajes medievales // Epos, 1 (1984). Carrizo Rueda S. М. Hacia una poética de los relatos de viajes: a propósito de Pero Tafur // Incipit, 14 (1994). P. 103–144. См. также: Масиель Санчес Л. К. Города в западноевропейских книгах путешествий первой половины XV века // Вестник Московского университета. Серия 8. История. 2002. № 2. С. 67–82.
 
[5]         Carrizo Rueda  S. M. Op. cit. Р. 131.
 
[6]         Ibid. P. 130.
 
[7]         Ibid. P. 131.
 
[8]         Х. Рубьо называет «Странствия» «книгой кабальеро» (Rubio Tovar J. Libros españoles de viajes medievales. Madrid, 1986. P. 91–92), Р. Бельтран склоняется к мысли о преобладании «буржуазного» (Beltrán R. Tres itinerarios sobre el «Tratado de las Andanças e viajes» de Pero Tafur // Monteolivete, 2 (1985). Р. 32–33). С. Каррисо считает, что напряжение «поддерживается, не склоняясь ни в ту, ни в другую сторону, на протяжении всей книги как одно из многочисленных проявлений ее не приводимой к единому знаменателю сложности; ведь речь идет о произведении, пронизанном полифонией, доходящей порой до неразрешимых противоречий» (Carrizo Rueda S. M. Op. cit. Р. 138.)
 
[9]         Eberenz R. Op. cit. P. 40
 
[10]       Ibid. Р. 139.
 
[11]       Meregalli F. Op. cit. P. 300.
 
[12]       Ibid. P. 299–300.
 
[13]       Ibid. P. 300.
 
 


[Версия для печати]
  © 2005 – 2014 Православный паломнический центр
«Россия в красках» в Иерусалиме

Копирование материалов сайта разрешено только для некоммерческого использования с указанием активной ссылки на конкретную страницу. В остальных случаях необходимо письменное разрешение редакции: palomnic2@gmail.com