Крымская война окончилась для России печально. "Россия потер пела сильное поражение, и на парижском конгрессе Россия потеряла право, которое старалась охранять в течение всего предшествующего времени, из-за которого возникла и война. В соглашении говорилось что все державы обязуются уважать суверенность Турции Россия отказывается от традиционного покровительства христианам Оттоманской империи, Турция обязуется улучшить положение всех христиан своих подданных, а великие державы, все вместе, будут это обязательство контролировать, причем, ни одна держава не имеет права претендовать ни на какие себе привилегии. Такое требование явилось бы вызовом остальным участникам договора.

 

Война эта была завершением всей предшествующей истории наших отношений к православному Востоку, когда Россия была исключительной и преобладающей покровительницей христианских подданных Турции. Она же открыла собою историю новых, совсем иных" отношении к православному Востоку, где мы должны были отказаться от всяких преимуществ и преобладания и действовать наравне и сообща со всеми другими представителями христианской Европы"[140].

 

"Положение и значение России на православном Востоке па рижским трактатом было глубоко надорвано и поколеблено так что если бы она после этого пожелала сколько-нибудь восстановить свое влияние на православном Востоке и, в частности, в Иерусалиме то е" необходимо было бы начинать дело с самого начала. Она так и сделала.

 

Одним из первых действий русского правительства, направленных именно к восстановлению поколебленного положения России на православном Востоке, было учреждение официальной Духовной Русской Миссии в Иерусалиме. Учреждению Миссии предшествовал обстоятельный доклад Министра иностранных дел императору"[141]

 

Доклад констатировал, что ситуация на Востоке изменилась. Если раньше приходилось иметь дело только с турками, то теперь выдающаяся роль стала принадлежать великим державам. "В настоящее время - писал министр, - всякая полумера не только не принесет пользы но даже послужит ко вреду нашей Духовной Миссии в Иерусалиме, уронив ее достоинство. Если круг действий Миссии ограничится одними пассивными наблюдениями, то пребывание ее в Иерусалиме окажется бесполезным, потому что для этого достаточно нашего генерального консула в Бейруте и вице-консула в Яффе. Необходимо определить настоящую цель Миссии, прежде нежели послать ее, для того чтобы она могла быть полезна Востоку, ибо на прежнем основании ей уже трудно будет оставаться в Иерусалиме.

 

Необходимо принять в соображение, что три элемента народные составляет Православие на Востоке - греки, славяне а арабы, о которых мы особенно должны заботиться, чтобы они устояли против покушений пропаганды западной. Из этих трех племен греки сильнее, влиятельнее и менее других требуют нашей заботливости. Они нелегко совращаются в латинство. Можно оставаться спокойными в непоколебимой их привязанности к нашей общей церкви.

 

Совсем иное дело у славян и арабов, угнетаемых греческим духовенством, и потому довольно склонных к сближению с латинами которые представляются им защитниками от властей турецких, осыпают их милостями.

 

Доселе мы смотрели на церковь в Сирии и Палестине более через призму греческую, потому что вся ее высшая иерархия состоит из греков, хотя весь народный элемент есть чисто арабский в двух патриархатах - Иерусалимском и Антиохийском и даже отчасти в Александрийском, ибо вне обителей и главных городов богослужение совершается там только на языке арабском. Греки, подобно тому как между славянами Турции, нетерпимы здесь не только народом," но и священниками, а между тем вся наша милостыня сыплется большею частью на иерархию греческую. Наша цель, наше стремление должны состоять в примирении враждующих племен Востока, ибо русских здесь равно любят и грек, и араб, ему единоверный, не говоря уже о славянах и даже иноверные латины и армяне, копты, сирийцы и халдеи охотно сближаются с ними, чуждаясь греков, как закоснелых своих врагов. Мы должны примирять враждующих и поддерживать арабов, чтобы их не завлекли в унию благодеяния латинов; и если последние употребляют все средства для успешного действия пропаганды на людей им чуждых, то мы должны, по крайней мере, стараться привлекать к себе своих"[142].

 

Далее доклад повествовал, что в настоящий момент Иерусалимский Патриарх живет в Константинополе, а у всех инославных исповеданий в Иерусалиме есть свои не только епископы, но и патриархи — латинский, униатский, армянский. Даже протестантов возглавляет епископ. Необходимость и русским возглавить свое духовное представительство начальником в сапе епископа подтверждалась соображениями, что приезд русского епископа на Восток должен был бы произвести "сильное, благодетельное впечатление не только в Иерусалиме, но и в Царьграде, потому что там еще никогда не видели архиерея русского им великолепных обрядов нашего богослужения. Между тем богослужение греческое в таком упадке и совершается с таким небрежением что не может вселить благоговения франкам в том общем храме Святого Гроба, где встречаются все вероисповедания и наблюдательными взорами смотрят на взаимную службу. По неблаголепию службы греческой и малому благоговению священнослужителей судят и о целом исповедании, тем более, что лучшая часть Православия, собственно русская, никому неизвестна на Востоке. Если же франки увидят на Голгофе и в Святом Гробе служение нашего епископа, со всем его благолепием, которое легко можно устроить, ибо с ним могут служить славяне и арабы, применяясь к нашему порядку, то впечатление сие будет разительно не только для латинян, но и для греков; оно даст более ясное понятие об истинном Православии па Востоке, особенно при личном уважении к епископу. Благолепие богослужения особенно необходимо нам в Иерусалиме, ибо сей снятый град есть центральный духовный пункт не только всего Востока, но и Запада, на который устремлено внимание всей Европы, и откуда паша Миссия может иметь благодетельное влияние на соседние патриархаты и Синай"[143].

 

Доклад оканчивался мнением, что в Палестине наша Миссия должна будет завести больницы и оказывать благотворительность населению.

 

23 марта 1857 года этот доклад был утвержден императором и таким образом Русская Духовная Миссия в Иерусалиме снова получила бытие. Необходимо было оформить ее официальное признание со стороны турецких властей. Константинопольское посольство в этом отношении быстро допилось успеха, и вскоре оттоманское правительство "выдало визириальные письма по сему предмету на имя саидского генерал-губернатора и Иерусалимского Патриарха. В обеих сих бумагах Порта признает официальное существование Духовной Миссии нашей и Иерусалиме, которая прежде сего проживала там негласно и была только терпима, а через это признает право нашей Духовной Миссии на самостоятельную деятельность и дает ей возможность сноситься с Патриархом Иерусалимским на основании совершенного равенства, вне всякой зависимости"[144].

 

Пока шли разговоры в Константинополе о независимости и самостоятельности нашей Миссии от греков, в Петербурге подбирали состав тружеников, которые должны были отправиться в Святую Землю.

 

"Русскую Духовную Миссию в Иерусалиме учреждала не Русская Церковь, а Министерство иностранных дел. Синоду, вероятно, было предписано принять это уже в готовом виде, причем даже ограничено было право выбора липа для возглавления будущей Миссии. Оно было выбрано но обоюдному соглашению обер-прокурора Синода и Министерства иностранных дел, т.е. другими словами двух высших государственных чиновников"[145].

 

Всего естественнее было бы снова послать начальником Миссии архимандрита Порфирия. Ведь он был знаток и Палестины, и всего Востока. За свое пребывание там он освоился с местными обычаями и нравами населения. К тому же, да это пожалуй могло быть и главным залогом его успеха, он пользовался некоторыми симпатиями Святогробского и даже неправославного духовенства и иерусалимских жителей. Его приезд сразу же мог дать положительные результаты для упрочнения положения официальной нашей Миссии. Да и он сам горел желанием послужить интересам Православия в Святой Земле. Казалось, иного выбора не могло быть. К тому же архимандрит Порфирий проживал в Петербурге и определенной должности не имел. Но на деле получилось не гак. Произвол обер-прокурора Синода графа Толстою все повернул иначе. Подходя к важному вопросу о Иерусалимской Миссии ни с церковной, ни с государственной, а с какой-то своей личной ханжеском точки зрения. Толстой решил, что архимандрит Порфирий недостоин такого высокого назначения. Очень интересна и причина такого отношения к человеку, столь потрудившемуся уже в Палестине. Граф Толстой был лично предубежден против о. Порфирия. Это предубеждение основывалось во-первых на том, что еще много лет назад во время службы о.Порфирия в Одессе он пользовался некоторым благоволением начальника края графа Воронцова а Толстой, сменивший на этом посту Воронцова, был очень не расположен ко всему "воронцовскому". Другая причина обер-прокурорской немилости заключалась в "вольнодумстве" о.Порфирия, в котором его „созревали и ранее в Синоде. Одним из проявлений этого "вольнодумства" у о.Порфирия при жизни на Востоке было то, что он вкушал мясную пишу. По поводу такого, с позволения сказать, обвинения о Порфирий с горечью замечает в дневнике: "Меня судит Толстой, и за что же? За то, что вкушал скоромную пищу там, где нет ни рыбы, ни грибов ни ягод, и где святые апостолы учили, что пища не поставляет нас пред Господом.

 

Ни слабость моего здоровья, ни дарования и познания мои ни труды заслуги мои, ни ходатайство о мне нескольких сановников изумленных фарисейством Толстого, ничто не уважается. Вкушение нескольких капель скоромной похлебки там, где более нечем питаться признано величайшим преступлением. И кто судья мой? Кто порицает меня и тех иерархов, с которыми я разделял трапезу в Святом Граде? Мирской человек, который не понимает различия между заповедью и обычаем, который суд свой ставит выше рассуждения многих, но который к несчастью, имеет власть распинать. Боже! Прости ему, ибо не знает, что творит"[146].

 

Несмотря на то, что первенствующий член Синода Петербургский митрополит Григорий поддерживал кандидатуру о.Порфирия он Иерусалим назначен не был.

 

Когда началось дело организации нашей Иерусалимской Миссии то кандидатом в ее начальники был предизбран Одесский епископ Поликарп (Радкевич) за свою, по убеждению Толстого, праведную жизнь Толстой считал, что в Иерусалиме, этом центре всего христианства, представители Русской Православной Церкви должны быть прежде всего подвижники и молитвенники, а все остальные качества, как-то-широкая разносторонняя образованность, умение вести сношения с людьми самых различных взглядов и положения, способность привлекать к себе сердца, - все это дело второстепенное.

 

Очевидно, назначение епископа Поликарпа было вообще не продумано. Вскоре после приезда его в Петербург он по болезни отказался от поездки в Иерусалим, а архимандрит Порфирий утверждает что при личном знакомстве он был окончательно забракован князем Горчаковым, который и до личного свидания с будущим начальником Миссии считал, что «епископ Поликарп не имеет той силы ума и воли, той сметливости, той вкрадчивости и дара слова, кои нужны на дипломатическом поприще"[147]. С этим мнением соглашался и обер-прокурор Толстой. Оба эти вельможи очень желали, чтобы в составе Миссии был и архимандрит Порфирий, опытный в этом деле человек, нона вторых ролях: «Боже мой! – восклицает с обидой и недоумением о. Порфирий в своем дневнике, почему же хотят послать туда преосвященного мальчика и пристани к нему Высокопреподобного дядьку? Не лучше ли неумною заменить разумным? Избравшие Поликарпа говорят, что он свят и сами же договаривают, что святость его не изведана ими лично Какое противоречие, какое легкомыслие! Кто свят на земле? Кто из вас чист перед Богом, Который в самих ангелах усматривает пятна, как это сказано в священной книге Иова? Святые существуют на небе, а на земле все грешны более или менее. Известно, что Поликарп не исцелили ни одного больного, не воскресил ни одного мертвеца. Чем же он исправит будто бы худые нравы иерусалимских греков, как это ожидают от него?

 

Сухоядением? Земными поклонами? Частыми службами на Голгофе, у Гроба Господня и в Гефсимании (чего однако не позволяют ему католики, армяне и турки). Смиренной наружностью? Уклонением от общения с людьми? Это ли нужно и Иерусалиме, где мосты издавна соблюдаются строго, богослужение совершается ежедневно, смирение свойственно всем под турецким игом, одиночество обратилось в привычку и где, несмотря на то. Православная церковь, как 38-летний расслабленный лежит у купели Силоамской и вопиет: не имам человека, да ввержет мя в купель. Там нужнее просвещение, богатая милостыня бедным, снабжение больных даровыми лекарствами, разгадывание замыслов всякой враждебной Православию пропаганды и соображение средств к уничтожению их. Там нужнее та общительность, которую имел апостол Павел и но котором он был всем вся "[148].

 

Конечно, может быть о суждениях о.Порфирия об епископе Поликарпе сквозит и личное неприязненное чувство, вызванное тем, что из-за него он Не может в Иерусалиме сделать то, к чему имел глубокое призвание, но в то же время все его рассуждения справедливы и говорят о том. как хорошо он понимал русское дело и Святой Земле.

 

Когда стало окончательно известно, что списком Поликарп возвращается домой, и в Иерусалим он не поедет. Св. Синод, остановился на другой кандидатуре. В результате соглашения Министерства иностранных дел и обер-прокурора Синода начальником Иерусалимской Миссии был назначен архимандрит Кирилл (Наумов) с возведением в сан епископа[149]. Это назначение 1 сентября 1857 года было утверждено императором. 11 октября в Святейшем Синоде совершилось наречение архимандрита Кирилла во епископа Мелитопольского, а 13 октября архиерейская хиротония. Хиротонию совершал в Казанском Соборе митрополит Григории в сослужении архиепископа Казанского Афанасия, архиепископа Ярославского Нила, архиепископа Камчатского Иннокентия, епископа Тверского Филофея и епископа Ревельского Агафангела"[150].

 

Прежде чем повествовать об отъезде и деяниях преосвященного Кирилла, необходимо кратенько освятить его жизненный путь пройденный им за те тридцать с небольшим лет, которые прожиты были им до архиерейства.

 

Преосвященный Кирилл (в мире Василий Николаевич Наумов) родился 25 декабря 1823 года в городе Калуге. Его отец, диакон городской Михаило-Архангельской церкви, имел большую семью и маленькие достатки. Поэтому детство епископа было тяжелым и наполнено материальными лишениями. В обычное для детей духовенства время Вася Наумов поступил сначала в приходское училище, затем в Духовное, по окончании которого в 1838 году перешел в Калужскую Духовную семинарию, где выделялся своими успехами и скромностью среди семинаристов. По окончании семинарии в 1843 году Наумова назначили к поступлению в Петербургскую Духовную академию. Быстро протекли четыре года академической жизни, и Василий Наумов, окончив в 1847 году академию третьим магистром и с самой лучшей аттестацией принял монашеский постриг с именем Кирилла. В ближайшее время после пострижения монаха Кирилла посвятили в сан иеродиакона, затем в иеромонаха и оставили при академии бакалавром. Его предметом было нравственное богословие. Успешно преподавал в академии иеромонах Кирилл, восходя в то же время вверх по академической лестнице. В 1851 году он получил звание экстраординарного профессора и к нравственному богословию ему прибавили еще преподавание пастырского богословия, а через четыре года, в 1855 году, иеромонах Кирилл был назначен инспектором родной ему Петербургской Духовной академии с возведением в сан архимандрита. Вскоре после своего возведения архимандрит Кирилл был утвержден в звании ординарного профессора.

 

Помимо обычной академической работы, О.Кирилл был неленностным духовным писателем. Он сотрудничал и много писал в журнал "Христианское чтение". Со времени окончания академии из-под его пера вышли книги "Жизнь святого благоверного великого князя Александра Невского", "Минуты уединенных размышлений" и "Пастырское богословие". За последнее сочинение архимандриту Кириллу была присуждена ученая степень доктора богословия.

 

Так жизнь молодого ученого монаха текла плавно и размеренно до 1857 года. 1 марта 1857 года ректор академии преосвященный Макарий Булгаков был назначен епископом Тамбовским. Все предполагали, что преемником преосвященного Макария по ректуре будет архимандрит Кирилл, который последовательно прошел всю обычную академическую службу. Но случилось нечто неожиданное. Ректором был назначен уже известный нам архимандрит Феофан (Говоров). Начались в церковном мире Петербурга разговоры о якобы неловком положении архимандрита Кирилла, о том, что его обошли но службе и так далее. На самом деле ничего подобного, конечно, не было, так как архимандрит Феофан был старше о.Кирилла и годами и по службе. Эти разговоры имели почву только потому, что за несколько лет до этого архимандрит Кирилл был уже инспектором академии, а архимандрит Феофан рядовым профессором. Это обстоятельство дало повод даже в Синоде думать о выходе из создавшегося положения. Московский митрополит Филарет предложил назначить архимандрита Кирилла в Константинополь настоятелем посольской церкви, но последний уклонился от этого назначения. В это время шло обсуждение вопроса о назначении начальника возрождаемой Русской Духовной Миссии в Иерусалиме. Архимандриту Кириллу предложили поехать во Святой Град и возглавить Миссию в сане епископа. Это предложение им было принято, и мы уже знаем, что архимандрит Кирилл был хиротонисан во епископа Мелитопольского.

"Действительно, только одно желание во что бы то ни стало выйти из ложного положения могло побудить архимандрита Кирилла принять назначение, к которому он, по собственному его убеждению, был весьма мало подготовлен и способен"[151].

 

"Душа мирна, - писал он преосвященному Макарию Булгакову — А.Н.) 19 сентября 1857 года. - но поприще слишком велико и очень страшно. Радует все - и внимание правительства, и сочувствие публики, и предварительные условия помещения в Иерусалиме Миссии, признанной султаном и получившей в липе своего начальника право сношений с одним только Патриархом Иерусалимским на основании совершенного равенства, вне всякой зависимости от духовенства святогробского (т.е. Синода Иерусалимского), но ответственность страшно велика, назначение слишком многостороннее"[152].

 

Пробыв в Петербурге после своей хиротонии немного больше двух недель, епископ Кирилл за это время представился императору, который сам дал ему некоторые указания, касающиеся предстоящего служения, и императрице. 3 ноября Русская Духовная Миссия, возглавляемая епископом Кириллом, отбыла из Петербурга в Святую Землю.

 

Прежде повествования о путешествии и жизни нашей Миссии необходимо познакомиться с напутствованиями, пожеланиями и средствами, с которыми она отправилась на Восток.

 

Напутствий было дано Миссии чрезвычайно много. Даже если бы на Восток отправлялась целая армия миссионеров, то и ей бы хватило той работы, какая определялась Миссии.

 

Обо всем том, что должна была делать Миссия, подробно говорила инструкция, специально составленная для этого и утвержденная Александром II 30 марта 1857 года. Шестнадцать параграфов инструкции подробно регламентировали всю жизнь Миссии. Прежде всего предписывалось поддерживать братские отношения с греческим духовенством, оказывать ему всяческое уважение. Главное же внимание должно было обращать на арабское духовенство, и по мере возможности поддерживать как убогие арабские церкви, так и священников, чтобы они чувствовали заботу своих единоверцев. Большим шагом к утверждению в арабах Православия было бы посвящение хотя одного араба в архиерейский сан.

 

Необходимо заботиться о греческих и арабских училищах, а также и арабской типографии. Эту заботу нужно проявлять в виде советов патриаршим наместникам и в материальной помощи школам. У себя Миссии необходимо иметь библиотеку с русскими, греческими и арабскими книгами, чтобы способствовать распространению Православия. Кроме того, нужно раздавать катехизисы и молитвенники на арабском языке, чтобы противодействовать католикам.

 

Помимо православного духовенства, Миссия должна быть в дружеских отношениях с армянской иерархией и католиками, у которых надо отдавать предпочтение францисканцам, поскольку они не занимаются прозелитизмом среди православных, а через них можно кое-что узнавать и о пропаганде Валерги с клевретами. Близость Миссии к армянам и католикам возможно будет смягчать обострение отношений всех исповедании около святых мест.

 

Все пожертвования из России для Гроба Господня будут передаваться через начальника Миссии, а этот получать будет их при посредстве генерального консула. Получая свои деньги через Миссию, греки будут тем самым оказывать ей свое большее внимание, а при взаимном внимании с нашей стороны этим будут укрепляться добрые взаимоотношения.

I) своей внутренней жизни Миссия должна обращать особое внимание па богослужение, совершать его как можно торжественней и благолепней, установить у себя ежедневное служение и, по возможности, чаше участвовать в литургиях, совершаемых на Гробе Господнем, на Голгофе и в Гефсимании, но чтобы это не являлось состязанием с католиками и армянами.

 

Очень скромное место отводилось Миссии в деле обслуживания паломников. Шестой параграф предписывал начальнику Миссии только нравственное наблюдение за ними, а в чем оно должно было выражаться, ничего не говорилось. Из практических вопросов в этом отношении было только пожелание, что если греки отдадут нам Крестный монастырь, то в нем было бы хорошо устроить богадельню. Конкретно же опять ничего не было сказано. О желании иметь больницу и полное попечение о наших паломниках говорилось также и в специальном письме Министра иностранных дел князя Горчакова к епископу Кириллу от 17 октября 1857 года. Поручалось начальнику обдумать на месте все это и прислать свои соображения[153].

 

Четыре пункта предписывают Миссии не ограничиваться одним только Иерусалимом, но распространять свои действия на соседние патриархата (Александрийский и Антиохийский), Синайскую гору, устанавливать тесные контакты с яковитами в Сирин и с коптами в Египте. В Антиохийском Православном Патриархате предполагалось, что благодаря наездов туда членов Миссии и раздачи книг и милостыни сто тысяч православных арабов воздержатся от унии. В Петербурге было желательно, чтобы обладание святыми местами оставалось без изменений, а если начнется дело о починке купола над Гробом Господним, то начальник Миссии должен будет склонять греков не препятствовать и другим христианам участвовать в этом, так как починка здания, ввиду страшной ветхости его, совершенно необходима.

 

Большой интерес представляет еще один параграф, который гласит, что "отношения Миссии к генеральному консулу должны оставаться совершенно те же, какие были поныне. Начальник Миссии дол жен принимать с уважением его внушения по вопросам политическим, а иногда и церковным, сообщая ему свои замечания, если что-либо найдет несоответствующим общим целям"[154].

 

По поводу наставлений инструкции, касающихся богослужения, одни знаток Православия на Востоке делает в известной степени справедливое замечание: "Горькие слова наши горько подтверждают самое наставление, данное Миссии: проявлять всеми средствами в Иерусалиме русское богослужение. Прошу позволения спросить: к чему эта усиленная забота? Какую она цель имеет в виду? Какой предполагается конец ее? Что мы арабов отвлекаем этим от греков и привлекаем к себе? А потом что? Магометан уверим, что в христианстве есть не только ереси и расколы, но еще и два различных Православия. Затрудняясь угадать цель, можно легко предусмотреть конец. Так как намерение наше - действовать на арабов и на другие христианские народности Востока, так как мы для них будем проявлять наше богослужение с тысячью малых отличий его от греческого и при этом, без сомнения, не пропустим случая дать заметить, что наше и есть вполне достойное святой веры православной, то бедное, невежественное население, равнодушное вообще к внутреннему смыслу священнодействий и поражающееся всякой (и только одной) внешностью, с изумлением увидит таким образом новую веру русскую и, не пристав к новой, потеряет уважение к старой. Но это еще меньшее зло! Изобретший этот пункт наставления не подумал, что греки, заметив усилие наше выставить себя и заменить их, не будут с своей стороны дремать. И представится миру печальное зрелище новой вражды у Гроба Господня, горшей всех прежних, между самими православными. Повторяю свое убеждение: нам еще не время выступать отдельно на поприще церковной деятельности"[155].

 

До того как сделать характеристику этой инструкции, посмотрим, какими ресурсами располагала Миссия. Что дали ей, когда хотели с нее спросить много?

 

Как известно, во главе Миссии поставлялся епископ. С ним должны были ехать два иеромонаха, один иеродиакон и шесть певчих которые бы одновременно исполняли обязанности иподиаконов. Из местных жителей нужно было найти драгомана. На содержание определялось: епископу - три тысячи рублей в год, иеромонахам по тысяче рублей в год, иеродиакону - восемьсот рублей в год, драгоману -шестьсот рублей в год, певчим - по пятьсот рублей в год каждому.

 

Кроме того, отпускалась тысяча пятьсот рублей на содержание церкви и прислуги и три тысячи семьсот пятьдесят рублей на питание всех миссийских сотрудников из расчета - епископу, иеромонахам и иеродиакону по триста рублей каждому, а драгоману и певчим по двести пятьдесят рублей каждому. Общий итог всех денег, ассигнуемых па годовое содержание всех сотрудников Миссии, равнялся 14.650 руб.

 

Кроме того, пред самым отъездом из Петербурга начальнику Миссии епископу Кириллу было вручено 5.538 руб. 52 1/4 коп. па единовременное пособие всему штату Миссии, на покрытие дорожных расходов, на вклады для церквей и монастырей, которые нужно будет делать согласно высокому положению русского епископа. В инструкции Миссии говорилось о благотворительности и помощи палестинским училищам, о призрении больных, но в смете об этом не сказано ничего. Первая Иерусалимская Миссия при архимандрите Порфирии состояла из четырех человек и на ее содержание отпускали семь тысяч рублем, эта же Миссия включала в себя одиннадцать человек, а ей дали средств только вдвое больше, чем первой. Сразу же, при отъезде Миссии из Петербурга можно было наверняка сказать, что каких-либо больших результатов на Востоке от нее не будет, потому что слишком слабая конкуренция получится с богатыми католиками и протестантами.

 

При тяжелом финансовом положении не легче было у нашей Миссии и с кадрами. Сотрудниками преосвященного Кирилла были назначены иеромонах Ювеналий (Половцев) и иеромонах Леонид (Кавелин). (Оба они из Оптиной пустыни. Оба из дворян, до поступления в Оптину пустынь были гвардейскими офицерами. Позднее иеромонах Ювеналий последовательно занимал следующие должности; игумен Глинской пустыни, архимандрит Курской Коренной пустыни, наместник Александро-Невской Лавры, наместник Киево-Печерской Лавры, епископ Балахинский, викарий Нижегородской епархии, епископ Курский и архиепископ Литовский. Иеромонаху Леониду было суждено стать преемником епископа Кирилла по Иерусалимской Миссии, потом настоятелем посольской церкви в Константинополе, затем настоятелем монастыря Новый Иерусалим и наместником Троице-Сергиевой Лавры). Далее в штате Миссии состоял иеродиакон Евкарпий и шесть певчих. Число певчих было определено так потому, что при посольской церкви в Афинах, где обращали внимание на богослужение, было их также шесть. Незадолго до отъезда по ходатайству преосвященного Кирилла к штату Миссии был прибавлен еще один иеродиакон[156]. Сравнивая широчайшие, прямо необозримые задачи Миссии и се состав из пяти духовных лиц, включая епископа, приходится сознаться, что 10-ти летний опыт ничему не научил составителей инструкции. Также много отвлеченных задач и пожеланий, громких, но не реальных фраз, также мало действительного дела и знания местных условий[157].

 

В инструкции, данной второй нашей Иерусалимской Миссии, еще в большей степени замечается тот самый недостаток, какой был свойственен и инструкции для Миссии архимандрита Порфирия. Инструкция предъявляла Миссии задачи и требования решительно не соразмерные со средствами и крайне малым составом Миссии. В самом деле, Миссия должна была поддерживать добрые сношения с греческим духовенством, инославными христианами и армянами, действовать преимущественно на арабский элемент, притесняемый греческим, заботиться всеми средствами о проявлении русского богослужения в Иерусалиме, дабы возвысить оное на Востоке. Следуя примеру Западной церкви, благодетельствовать местной пастве посредством богоугодных учреждений, милостыни и просветительных мер и, наконец, распространять подобную свою деятельность даже на всю Палестину, Сирию, Синай и Египет![158] Принимая во внимание особое представительское значение епископа в Иерусалиме, а также ограниченный по своему иерархическому положению круг деятельности иеродиаконов, выходит, что весь Восток от Нила до Евфрата поручался энергии двух иеромонахов, усердных к делу Божию, но весьма болезненных. Для благотворительности среди многих тысяч православных христиан Востока Миссия не имела ничего, кроме жалования своих сотрудников.

Разбирая события, связанные с возрождением нашей Миссии в Иерусалиме, невозможно не коснуться чрезвычайно важного вопроса, а именно: канонического взаимоотношения двух церквей — Иерусалимской и Русской. Восьмое правило первого Вселенского Собора определяет взаимоотношение предстоятелей церквей так, что один не должен вмешиваться во внутренние дела другого. Посланничество во главе Русской Миссии в Иерусалим епископа Святейшему Синоду необходимо было согласовать с главой Сионской Церкви. Такое соглашение было необходимо как с канонической стороны, так и с точки зрения простой вежливости. Для Министерства иностранных дел, учреждавшего Миссию, каноны церкви были безразличны. Договорившись с турецким правительством, Иерусалимского Патриарха не сочли лаже долгом заранее поставить в известность о возобновлении Миссии, а он должен был предоставить Миссии и место для жительства, и храм. Позднее с горькой обидой Патриарх Кирилл высказывался, что епископ Кирилл был принят только но приказанию Порты[159].

 

Испросить благословения Иерусалимского Патриарха, который не только ценил нашу первую Миссию и лично архимандрита Порфирия, но и был для нее настоящим благодетелем, было нетрудно, так как он прожинал тогда в Константинополе, и наш Синод при помощи посольства мог бы ото сделать весьма легко.

 

Говоря о нетактичности России при посылке в Иерусалим Русской Духовной Миссии, один из авторов по этому вопросу замечает, что каноничности и братского взаимоотношения церквей не могли или не хотели знать князь Горчаков или граф Толстой, это еще до известной степени понятно, но как это допустил митрополит Филарет и остальные члены Синода - уже необъяснимо. Может быть и им просто было приказано?[160].

 

Между тем время шло, и в начале ноября Миссия в своем полном составе отбыла из Петербурга, чтобы традиционным путем через Одессу и Константинополь ехать в Святым Град.

 

"Высшее начальство как духовное, так и гражданское сравнительно хорошо обеспечило ей (Миссии - А.Н.) дальний путь и даже первоначальные шаги ее на православном Востоке, прикомандирован к ней с этой целью особых проводников. К Миссии был причислен, прежде всего, профессор Санкт-Петербургской Духовной академии Левинсон, который, по мнению начальства, благодаря знанию еврейского языка, природного ему, мог быть полезным Миссии во время предполагавшихся сношений ее с жившими в Палестине русскими и польскими евреями как для влияния на них, так и для получения через них сведений о тайных кознях врагов Православия"[161]. Оклад профессору Левинсону был назначен равный окладу иеромонахов[162]. ("Василий Андреевич Левиисон из бывших раввинов, принявших Православие, с 1842 года был профессором (ординарным) по еврейскому языку в Петербургской Духовной академии; на Востоке пробыл недолго, прислав оттуда две записки: 1) о самаритянском тексте Пятикнижия Моисеева; 2) о религиозных сектах и обществах в Иерусалиме и окрестностях"[163].

 

Другим спутником Миссии по просьбе епископа Кирилла указом Св. Синода назначался архимандрит Григорий Веглерос, бакалавр Петербургской Духовной академии. Он должен был проводить Миссию до Константинополя, помочь ей там при первом знакомстве с православнымн иерархами и затем перед отправлением Миссии в Иерусалим вернуться в Петербург. На путевые расходы ему определялось 750 руб. серебром[164].

 

Весь состав Миссии тронулся в путь из Петербурга через Москву на Одессу, а преосвященный Кирилл получил разрешение заехать к себе на родину в Калугу, а затем посетить епископа Макария (Булгакова), жившего в Тамбове.

 

10 декабря на пароходе Русского Общества Пароходства и Торговли "Церера" Миссия отбыла из Одессы и при благоприятной погоде 14 декабря корабль бросил свой якорь около Константинополя.

 

Целый месяц пробыла Миссия в турецкой столице. Это время не пропало напрасно. Нужно было установить личные дружественные связи с двумя патриархами - Константинопольским и Иерусалимским, пребывавшими там, а также и другими восточными иерархами. Продолжительная остановка в Константинополе была предусмотрена Петербургским начальством. К патриархам имелись грамоты нашего Св. Града, и епископ Кирилл сразу же после прибытия начал свои визиты.

 

Помимо церковного общения с иерархами, на епископа Кирилла при таких посещениях было возложено дипломатическое поручение. В то время получилось некоторое недоразумение в отношениях между Русским посольством и Вселенской Патриархией. Дело было в том, что 7 декабря 1857 года наш посол в Константинополе Бутенев представил в Министерство иностранных дел записку о необходимости принять меры к устранению все более и более укоренявшихся в среде высшего духовенства Греческой Церкви разных злоупотреблений. Записка была написана несколько резко и, сообщенная нашим министерством Вселенской Патриархии, смутила Патриарха и членов его Синода. За год перед этим Вселенская Патриархия, получив подобную же записку от посла Бутенева на имя Патриарха об отношениях высшего греческого духовенства к православным славянам, даже не удостоила его ответа, теперь она кроме словесных объяснений, данных первому драгоману Русского посольства Патриархом и Халкидонским митрополитом, поспешила доставить русскому послу письменный отзыв.

 

"Всего чувствительнее для Вселенской Патриархии был, как видно, упрек в холодности и недоверни, обнаруженных в его сношениях с русским послом, представителем русского народа на православном Востоке.

 

Чтобы хоть сколько-нибудь загладить в глазах русского правительства свою вину, Вселенская Патриархия и вся вообще высшая иерархия восточно-православной церкви сама искала благоприятного повода к тому, чтобы снова сблизиться с Русской Миссией (дипломатической - А.Н.) и поспешила воспользоваться для того присутствием преосвященного Кирилла в Константинополе.

Преосвященный Кирилл, предупрежденный о том Русским посольством, со своей стороны поспешил содействовать сближению представителей высшей иерархии Греческой Церкви с русским правительством и нашим посольством в Константинополе"[165]. Представившись Святейшему Кириллу и Блаженнейшему Кириллу (Патриархи и Константинопольский, и Иерусалимский оба носили имя "Кирилл"), наш преосвященный начальник Миссии посетил и виднейших членов Константинопольского Синода митрополитов Никомидийского, Ефесского, Кизического и Халкидонского. Все иерархи старались больше говорить о нуждах Греческой Церкви, однако некоторые из них высказывали и свои добрые чувства к России, к Русской Церкви и лично к епископу Кириллу.

 

"Кизическии митрополит Иоаким, один из виднейших членов Синода, засвидетельствовал пред преосвященным Кириллом от лица своего и всей Греческой Церкви самую искреннюю благодарность Св. Синоду за отправление на Восток столь достойного представителя Церкви Греко-Российской. Он присоединил к этому надежду, что хоть цель посольства его не относится собственно к Константинополю, тем не менее, присутствие его на Востоке принесет благодетельные плоды для всей Греческой Церкви, как оно уже дает им возможность возобновить сношения с Русским посольством. Сношения эти, прибавил митрополит, происходили иногда на самой короткой ноге, но при изменившихся обстоятельствах должны были принять более осторожный характер, но должно смотреть не столько на действия, сколько на внутренние побуждения.

 

Почти то же самое и в тех же почти выражениях говорил с преосвященным Кириллом и Халкидонский митрополит. Он дополнил только мысль своего предшественника замечательной оговоркой, что Патриархия и прежде обращалась по необходимости к политической Миссии и всегда находила в ней верную поддержку и защиту; теперь же присутствие на Востоке русского епископа доставит им двойную опору и утешение. Для того, чтобы выразить еще положительное духовную радость Греческой Церкви по поводу этого события, Халкидонский митрополит прибавил, что в уповании на Бога, делающего и невозможное возможным, он не теряет надежды видеть некогда преосвященного Кирилла в числе членов своего Константинопольского Синода"[166].

 

Если из этих высказываний удалить определенный процент любезности, как восточную лесть, то и тогда будет "ясно, что появление русского епископа среди греческого духовенства произвело на последнее сильное действие. Греческие иерархи приняли его как высшего посредника между Церковью, как лицо, уполномоченное от Св. Синода Русского на решение всех важных церковных вопросов не только в Иерусалиме, но и в других частях православного Востока. Преосвященный Кирилл соединял почтительность и уважение в обращении со стойкостью в суждениях и советах"[167].

 

Сношения с патриархами не ограничились у преосвященного Кирилла на одном визите. Он продолжал бывать у обоих святителей, а они, в глубине души недовольные посланничеством русского епископа на Восток, принимали его с каждым разом все сердечнее и лучше Вселенский Патриарх пригласил епископа Кирилла сослужить ему в день Рождества Христова. Всего сослужащих было 14 архиереев. Преосвященному Кириллу было отведено место после членов Синода, но выше остальных митрополитов.

 

Слушая пожелания греков об улучшении отношений с Российским Св. Синодом, преосвященный Кирилл предложил действенную меру к началу более оживленных сношений. Первым шагом к этому епископ предлагал послать нашему Синоду братское послание о взаимном признании святых обеих церквей, канонизованных за последнее время, которые пока почитались только лишь в своих поместных церквах.

 

Неоднократно посещал епископ Кирилл Иерусалимского Патриарха, с которым даже обсуждал и практические вопросы об устройстве и богослужении пашей Миссии и об улучшении быта паломников. Патриарх обещал сделать соответствующие распоряжения о том, чтобы преосвященный Кирилл мог служить на святых местах всякий раз, когда пожелает, только при этом Патриарх просил владыку Кирилла соблюдать в Иерусалиме некоторые местные обычаи (не одевать митры на Голгофе, не носить цветные рясы, а только черные, и т.д.).

 

Оба патриарха Кирилла (Константинопольский и Иерусалимский) и другие члены Патриаршего Синода на святках были с ответными визитами у преосвященного Кирилла. Не полную искренность греков (особенно Патриарха Кирилла) к нашему представителю показывает их замалчивание перед преосвященным своих отрицательных мнении о посланничестве его в Иерусалим. Откровенность в этом вопросе могла бы только улучшить отношения. И такое улучшение настало. При последнем свидании с епископом Кириллом пред отъездом Миссии из Константинополя Патриарх Кирилл высказался, что он был предубежден против личности русского епископа, но постепенно это предубеждение рассеивалось, и теперь он верит в прямодушие, сквозящее в светлом взоре русского иерарха.

 

Когда приблизился день отбытия Миссии, то "Вселенский Патриарх с которым преосвященный Кирилл виделся в последний раз накануне своего отъезда из Константинополя, провожал его, по-видимому, с искренним сожалением. Сожаление это относилось столько же к личности преосвященного Кирилла, который сумел снискать любовь и уважение всех членов Синода своей обходительностью и вниманием к ним, сколько и к официальному положению его, как посреднику между Восточной и Русской Православными церквами. Эта мысль о необходимости иметь при Русском посольстве в Константинополе духовное лицо для живых сношений через него между Русскою и Греческой церквами, по-видимому, ни на минуту не оставляла Вселенского Патриарха. Временное пребывание преосвященного Кирилла в Константинополе значительно оживило сношения наши с Греческой Церковью и, по мнению самого русского посланника в Константинополе, представило греческой иерархии естественный повод для частных свиданий и доверенных объяснений с представителями Русской Церкви и правительства без всяких опасений со стороны Порты. Отъезд преосвященного Кирилла прервал начавшееся при столь благоприятных условиях и подававшее добрые надежды в будущем сближение обеих церквей. Вот почему Вселенский Патриарх сожалел об отъезде преосвященного Кирилла и выражал это сожаление с трогательным чувством, в искренности которого невозможно сомневаться.

 

Преосвященный Кирилл со своей стороны старался успокоить Вселенского Патриарха и предлагал ему в посредники между единоверными церквами будущего настоятеля Русской посольской церкви в Константинополе. Вселенский Патриарх отвечал на это, что доверие дается не вдруг"[168].

 

Повествуя о пребывании епископа Кирилла в Константинополе, нельзя обойти молчанием еще одного важного вопроса. В описываемое время стал понемногу назревать так называемый болгарский вопрос, заключавшийся в желании болгар иметь свой Болгарский епископат. Этот вопрос позднее, в семидесятые годы, разразился "болгарской схизмой", окончившейся только в 1945 году. Когда преосвященный Кирилл был в Константинополе, то болгарская община там добилась уже некоторой самостоятельности. Константинопольские болгары сначала построили себе особый храм, где служили по-славянски а потом чала построили себе особый храм, где служили по-славянски, а потом им был поставлен отдельный епископ.

 

Преосвященному Кириллу от Министерства иностранных дел было поручено узнать о состоянии вражды греков и болгар. Это поручение добросовестно было выполнено. В разговорах со многими архиереями-греками, а также и с болгарами-мирянами, преосвященный Кирилл вынес свое мнение об этом. В специальной записке на имя Министра иностранных дел он выразил свой несочувственный взгляд "стремлениям болгар в том виде, как эти стремления определились во время его пребывания в Константинополе, собственно потому, что признавал осуществление их совершенно несвоевременным и даже вредным для самих же болгар. Он признавал безусловно необходимым предварительно возвысить уровень умственного развития и просвещения болгарского народа, болгарского духовенства[169]. К просвещению славянской паствы, чтобы утвердить ее в Православии, и старался склонять преосвященный Кирилл Константинопольский Синод и отдельных архиереев.

 

Пред самым отъездом в Иерусалим по желанию нашего посольства епископ Кирилл представился великому визирю Оттоманской Порты Али-паше и Министру иностранных дел Фуад-наше. Это должно было возвысить, да и действительно возвысило Миссию в глазах всех и, главное, греческого духовенства. Министр иностранных дел был настолько любезен, что даже дал епископу Кириллу рекомендательные письма к губернаторам Бейрута, Иерусалима и Дамаска.

 

Пред самым отъездом в Иерусалим по желанию нашего посольства епископ Кирилл представился великому визирю Оттоманской Порты Али-паше и министру иностранных дел Фуад-паше. Это должно было возвысить, да и действительно возвысило Миссию в глазах всех и, главное, греческого духовенства. Министр иностранных дел был настолько любезен, что даже дал епископу Кириллу рекомендательные письма к губернаторам Бейрута, Иерусалима и Дамаска.

 

В Константинополе епископу Кириллу удалось завязать дружеские связи с армянским духовенством. Блюститель Константинопольской армянской кафедры епископ Давид первый посетил Миссию  после приезда в Константинополь. При ответном посещении епископа Кирилла армянский епископ Давид снова выразил чувства глубоких симпатий к России и Русской Православной Церкви, а также дал письмо к Армянскому Патриарху в Иерусалиме, в котором он и старейшины константинопольских армян просили Патриарха оказать всяческое содействие Русской Духовной Миссии, какое только пожелает ее начальник. Верующие армяне, когда епископ Кирилл вошел в их церковь, целовали его руки и рясу, а духовенство оказало ему почет, какой только возможен в иноверной церкви.

 

В таких занятиях преосвященный Кирилл пробыл в Константинополе до 15 января 1858 года, когда вся Миссия направила свои стопы дальше к месту своего назначения во Святой Град.

 

Путь нашей Миссии по согласованному в Петербурге маршруту должен был идти через Дамаск, где предположено было свидание с Патриархом Лнтиохийским. До Бейрута Миссия двигалась через Смирну, где преосвященный Кирилл был встречен епископом Смирнским и в местном храме совершил Литургию, и через Родос, где Миссию на корабле посетил местный архипастырь. В Бейруте, будучи принят самым лучшим образом Бейрутским митрополитом, всем народом и духовенством, преосвященный Кирилл также совершил Литургию и затем продолжал свой путь дальше, но не через Дамаск, а через Яффу. Было две причины, по которым Миссии нельзя было ехать туда: Патриарх Иерусалимский не советовал ехать к Антиохийскому Патриарху, чтобы не возбудить кривотолков среди недругов, что якобы епископ Кирилл с какой-то тайной целью объезжает всех Восточных патриархов. Второй причиной был выпавший в горах снег, который и завалил все дороги.

 

В Яффе все уже было приготовлено к приезду Миссии. Народ с радостью приветствовал прибытие русского духовенства во главе с епископом. Во встрече участвовали по приказанию своего Патриарха и армянские монахи. Пробыв там два с половиной дня, Миссия продолжала свое путешествие дальше и 31 января 1858 года благополучно закончила его в Иерусалиме.

 

В одном из писем епископ Кирилл трогательно описывает момент вступления в Святой Град: "Вот и Иерусалим, - сказали мне, -и солнце, садившееся в тучах, как бы нарочно бросило в это .мгновение несколько последних лучей, облило розовым светом сначала гору Елеонскую, видевшуюся мне через город, потом самый город, — и скрылось. Невыразимая минута! Дивная минута небесной радости и мира! Как будто и не было этой дикой невообразимой дороги, как будто и не было десятичасового труда непривычной езды и крайнего изнеможения сил от непривычного и тяжелого путешествия. Не было места и размышлению. Душа вся вселилась в очи, а Святой Иерусалим подавал небесный привет прямо сердцу, и сладостно было сердцу, и молитва сама собой неслась к Святому Гробу и выше - к горнему Иерусалиму, к Воскресшему из Гроба"[170].

 

Тысячи православных горячо приветствовали въезжавшую нашу Миссию и русского епископа, громким пением встречали своего владыку русские паломники, среди которых были в облачениях и священник, и диакон. Русская Духовная Миссия поселилась в специально для нее построенном доме, где не пришлось жить архимандриту Порфирию с братией, но сам дом так и назывался "дом архимандрита Порфирия".

 

На другой день преосвященный Кирилл представился патриаршим наместникам, которые приняли его при полном составе Синода После взаимных приветствий весь состав Русской Духовной Миссии в сопровождении наместников и членов Синода совершил поклонение Живоносному Гробу Господню, Святой Голгофе и другим святым местам. Со стороны греков встреча нашей Миссии и епископа была такова что лучшего и желать было нельзя. Епископу Кириллу вскоре после приезда была предоставлена возможность возглавлять праздничное богослужение в Неделю Православия. Этот день - один из самых торжественных в Иерусалиме, и такое внимание показывало расположенность Святогробского братства к епископу, пришельцу из далекой России[171].

 

Для постоянных богослужений нашей Миссии был предоставлен храм Архангельского монастыря, где и начались частые архиерейские службы, на которые всегда ходило много народа.

 

Не только православное духовенство, но и простой народ сердечно приветствовал прибытие нашей Миссии в Иерусалим "Должно заметить, что латинский Иерусалимский Патриарх Валерга оказался единственным из представителей инославных христианских исповеданий, отнесшимся враждебно к преосвященному Кириллу и Русской Миссии с самого прибытия их в Святой Град. Патриарх армянский и епископ англиканский, консулы: английский, австрийский, французский и прусский, аббат францисканский с братнею, епископ сирийцев священник греко-униатский - все, каждый по-своему, приветствовали Русскую Миссию еще в первые дни после прибытия ее и выразили ей свое сочувствие. Один только Валерга, решивший не делать первого шага для сближения с преосвященным Кириллом и уверявший своих приближенных, что он не слышал о приезде русского епископа в Неру салим, таил беспричинную ненависть против Русской Миссии. Этот-то Валерга, по словам самого преосвященного Кирилла, в его письме к м Григорию от 15 апреля 1858 года, неожиданно разразился интригою но случаю чтения русскими страстных евангелий на Голгофе в Великий Четверток, когда латиняне праздновали своим опреснокам и по давней практике, пользовались на эту ночь преимуществом оставаться одним у Святого Гроба. Когда Патриархия послала узнать у латинян, можно ли русскому епископу пойти с несколькими поклонниками на (свободную от службы) Голгофу, латиняне изъявили согласие; Патриарх Валерга не противоречил, но, выходя из церкви, он сделал распоряжение не впускать русского епископа. Хотелось ему, чтобы последний на глазах пяти тысяч зрителей отошел от дверей храма, не имея возможности войти. Но, к счастью, интрига не удалась. Сами латиняне, именно францисканские, прислали к дверям храма своего драгомана, чтобы он приказал отворить вход. Патриарха это еще более ожесточило, он повел, хотя и очень неудачно, другую интригу. К несчастью, в дело вмешался французский консул, забывшийся не менее Патриарха. Патриарх Валерга потребовал, чтобы паша Иерусалимский прогнал русских с Голгофы, паша отказался исполнить подобное требование. Тогда французский консул, очевидно по внушению латинского Патриарха, стал требовать, чтобы паша наказал вратарей храма, но паша и в этом отказал. Тем и окончилась попытка латинского Патриарха унизить в глазах всех Русскую Духовную Миссию"[172].

 

Католическая провокация не удалась, и в дальнейшем мы видим, как народные симпатии не только Иерусалима, но и всей Палестины и Сирии нераздельно принадлежали нашей Миссии.

 

Состав Миссии при ее больших задачах, как мы уже говорили, был невелик. Это обстоятельство очень скоро отрицательно стало сказываться на жизни Миссии.

 

"Уже в письме от 17 апреля 1858 года преосвященный Кирилл просил синодального обер-прокурора увеличить состав Миссии посредством назначения одного иеродиакона, двух иподиаконов и двух певчих, равно как тогда же просил он об увеличении содержания Миссии по некоторым статьям. Обер-прокурор докладывал об этом Св. Синоду, причем "Св. Синод постановил: существующий штат Иерусалимской Миссии усилить прибавкой к оному одного иеродиакона, двух иподиаконов и двух певчих. Настоящее увеличение Миссии и о назначении ему содержания сообщить через обер-прокурора Министру иностранных дел с тем, чтобы, если и он со своей стороны признает это необходимым, то благоволил бы об этом уведомить, равно как и о том, согласится ли он половину всего необходимого на этот предмет расхода (4.700 руб.) принять на счет сумм вверенного ему министерства, так как Св. Синод не имеет в настоящее время никакой возможности отнести весь этот расход на счет капиталов, в ведении его находящихся»[173].

 

Министерство иностранных дел в этом вопросе рассчитывало более на синодальные деньги. Началась канцелярская переписка а между тем из-за нехватки священнослужителей богослужения иногда или совсем не совершались, или же совершались без архиерейского участия, скромно и не торжественно, чем не выполнялась инструкция данная Миссии. Малый состав Миссии, к довершению всех бед начал еще страдать от болезней, и перебои в богослужениях иногда бывали до трех недель.

 

Видя безвыходность положения в этом вопросе, епископ Кирилл послал в Петербург к Министру иностранных дел письмо, в котором высказывал свои предложения: "При отсутствии пока всякого участия членов Миссии в исключительной деятельности начальника Миссии по вопросам не церковно-служебным, нет нужды обременять Миссию второстепенными лицами с особенными притязаниями - ей нужны люди здоровые и способные служить.

 

Подобные, указанные мною, люди могли бы довольствоваться и меньшим вознаграждением, тогда как при этом условии можно было бы иметь их достаточное количество и труды их были бы столько же сообразны с целью, сколько и не обременительны для них"[174].

 

Но, видимо, на эти просьбы начальство мало обращало внимания так как состав Миссии не увеличивался. Тем временем знойный палестинский климат изнурял прибывавших из России сотрудников Миссии Расстроенное здоровье явилось препятствием к исполнению с желанным успехом обязанностей члена Миссии для иеромонаха Леонида. Немного больше, чем через полгода по прибытии в Святой Град он подал прошение о возвращении на Родину, в Оптину пустынь. Указом Св. Синода от 19 марта 1859 года его просьба была исполнена. Еще раньше в Россию из-за болезни уехал певчий Иван Ландо и иеродиакон Арсений.

 

А из Петербурга даже на вакантные места никого не прислали Тогда преосвященный Кирилл стал ходатайствовать о разрешении назначить на должность иеромонаха миссийского иеродиакона Евкарпия а на место иеродиакона паломника Павла Тишковского, который был ранее послушником Одесского Успенского монастыря. Ходатайство было уважено. О. Евкарпий был посвящен в иеромонаха, а послушник Павел после пострига и хиротонии стал иеродиаконом Анастасией Как духовенство, так и певчих Петербург не давал. Тогда епископ Кирилл принимает на вакансию певчих иеродиакона Максима с Афо на и послушника Котлинского (ранее послушник на Валааме)[175].

 

В 1861 году из Иерусалима уехали тоже больные иеромонах Ювсналий и иеромонах Евкарпнй. На их место были назначены член Миссии иеродиакон Христофор и паломник иеромонах Вениамин из Ильинского скита на Афоне. Иеромонах Вениамин вскоре был назначен и благочинным Миссии для наблюдения за составом ее в повседневной жизни и в храме[176]. В дальнейшем так и продолжалось — члены Миссии уезжали, чаще всего по болезни, прослужив в Иерусалиме по несколько лет, а заменяли их паломники духовного звания.

 

Недолго пробыл в Иерусалиме и профессор Левинсон. Он уехал в Россию вскоре после производства его в надворные советники и утверждения ему пожизненной пенсии[177]. Из всего состава Миссии, прибывшей в 1858 году, в Иерусалиме дольше всех трудился епископ Кирилл.

 

Для работы в Миссии на штатную должность драгомана был приглашен араб Фаддала Саруф, который был драгоманом и у о.Порфирия Успенского при первой нашей Миссии[178].

 

Поскольку вся основная деятельность Миссии должна была направляться на укрепление Православия, то необходимо было иметь добрые взаимоотношения с Иерусалимской Патриархией. Эти отношения, как мы видим, сначала стали складываться очень хорошими и все говорило за то, что они будут и далее сердечными и дружественными, однако они стали несколько обостряться.

 

Не все греки были сторонниками сближения с Россией. Один боялись, что возвышение Русской Духовной Миссии поведет к ослаблению авторитета Иерусалимской Патриархии, другие открыто говорили о своих политических симпатиях в пользу Запада. Одной из причин недоброжелательства греков могло быть и то обстоятельство, что пожертвования в пользу Святого Гроба стали идти через преосвященного начальника Миссии[179]. Греки, видимо, боялись потери своих доходов.

 

Окружение Патриарха Кирилла, возможно, прониклось таким настроением и оказало на него влияние. Позабыв свое благорасположение при расставании в Константинополе с начальником Русской Духовной Миссии, Патриарх Кирилл летом 1858 года неожиданно прибыл в Иерусалим. Сразу же после его приезда почувствовалось, что отношение его к Миссии только сдержанно-вежливое. Причем иногда даже бывали и открытые выпады против Миссии и ее начальника. Такое отношение Патриарха дало повод к различным толкам и разговорам.          

 

Преосвященный Кирилл постарался оказать все возможное почтение Патриарху и в разговорах с ним просил не полностью доверять тому что говорят о русских окружающие Блаженнейшего греки, советуя самому понаблюдать за Русской Духовной Миссией, а потом сделать свое собственное заключение. О таких взаимоотношениях с Патриархией преосвященный Кирилл сообщил в Константинопольское посольство. Посол Бутенев в письме к начальнику Миссии от 28 июля 1858 года советовал: "Какие бы ни были тайные виды Патриархии к ограничению самостоятельности Духовной Миссии нашей в Иерусалиме мы не можем приступать к каким-либо явным мерам противодействия им, пока они не будут разъяснены вполне и доказаны на самом деле Пока сам Патриарх не вызовет Вас словом или делом на откровенность, объясняя относительно прав и обязанностей, присвоенных Миссии нашей во Святом Граде, казалось бы лучшим воздержаться от всякого с нашей стороны наступательного на него действия, зорко следя за ним и усыпляя его подозрительность полным к нему уважением наружной преданностью»[180].

 

Помимо высказываний вслух разных неудовольствий и нареканий на Миссию, Патриарх Кирилл решил вести наступательные действия, чтобы делом дать почувствовать ненужность Миссии в Иерусалиме. Так он вызвал к себе ректора Халкинского училища для устройства в Палестине православной школы и тем самым попытался изолировать от такого важного дела Миссию и епископа Кирилла.

 

«Сам Патриарх Кирилл, по утверждению начальника Русской Миссии, употреблял в этой время дальнейшие меры к тому, чтобы вооружить против присутствия Русской Миссии на Востоке Антиохийского Патриарха».

 

Все это внушало преосвященному Кириллу самые печальные мысли относительно его будущего служения при таких условиях. Вероятно, под влиянием подобных дум и предубеждения против Иерусалимского Патриарха преосвященный Кирилл стал помышлять о совершенном освобождении Русской Миссии от Патриархии и о более точно определении сферы деятельности начальника Русской Миссии в Иерусалиме. По крайней мере, 19 августа 1858 года преосвященный Кирилл писал русскому посланнику в Константинополь, между прочим, следующее: "мне представлялось бы необходимым утвердить за мною права, данные визириальным письмом и, устранив оговорку которой Патриарх укрывает свои намерения, ссылаясь постоянно на Порту, заявить меня лицом, ответственным непосредственно пред посольством, которое лучше Патриарха может объяснить мои действия. Было бы также хорошо, если бы открылся случай приобрести нам право на самостоятельное служение на Святом Гробе".

 

К счастью, в самом непродолжительном времени отношения между Иерусалимским Патриархом и Русской Духовной Миссией настолько изменились к лучшему, что преосвященный Кирилл мог значительно успокоиться относительно своего будущего служения на Востоке и оставить свои прежние намерения о совершенном отделении Миссии от Патриархии"[181].

 

Трудно сказать, что повлияло на Блаженнейшего Кирилла, когда он оставил свои подозрения и стал более сердечным к нашей Миссии. Вероятнее всего, что особых объективных причин здесь не было, а на него могло подействовать обаяние личности епископа Кирилла. Его ум, чуткость и такт, а также стремление "к более тесному сближению с сим иерархом в тех чувствах взаимной приязни и уважения, которым счастливое начало положено было в Константинополе''[182] и которые преосвященный Кирилл принимал так близко к сердцу, сделали большее дело, чем наружная преданность, рекомендованная Бутеневым. Немало послужила сближению двух Кириллов и их беседа в начале сентября 1858 года. Тема беседы была о русских паломниках. Вопреки ожиданиям, точки зрения святителей совпали. Это еще более убедило Патриарха, что русский архиерей не вмешивается в дела Патриархии, а объективно смотрит на вещи. За все дальнейшее пребывание преосвященного Кирилла в Палестине у него с главой Иерусалимской Церкви не было никаких конфликтов. Мало того, оба Кирилла очень близко сошлись между собой. Епископ Кирилл стал ценить Патриарха и в 1862 году, по его представлению и ходатайству, Патриарх был награжден орденом св. Александра Невского, а его наместник митрополит Мелетий - орденом св. Владимира 2-й степени[183]. Когда же настали для преосвященного Кирилла тяжелые дни, то Патриарх Кирилл был усердным ходатаем за него. Когда добрые отношения установились с Патриархом, то и все прочее иерусалимское духовенство перестало чуждаться Миссии.

Вот один из случаев, показывающий, с одной стороны, как греки боялись упустить влияние из своих рук, а с другой стороны, как можно было Миссии иногда достигать своих целей, не вызывая лишних подозрений.

 

В 1860 году на средства российского императорского дома стала строиться церковь в Бет-Сахуре близ Вифлеема (Бет-Сахур - деревня евангельских пастырей, которым явились поющие ангелы при Рождестве Христове). Иерусалимский Патриарх потребовал, чтобы вся постройка была согласована с его наместником. В Петербурге против этого не возражали, но преосвященному Кириллу поручили негласно следить за строительством и своим личным авторитетом и влиянием устранять могущие возникать препятствия[184]. Это было исполнено. Таким образом епископ Кирилл принял участие в этом деле и от этого не осложнились отношения с греками.

 

Одной из главных задач Миссии было укрепление влияния и престижа России. В этом направлении преосвященный Кирилл смог показать себя вскоре после приезда в Иерусалим. Со времени Крымской войны слава русского имени в Иерусалиме была подорвана. Чтобы несколько поднять прежнее влияние и вызвать волну новых симпатий к России, епископ Кирилл решил воспользоваться праздником благоверного князя Александра Невского (30 августа) - днем именин императора Александра II. В одном из своих писем епископ Кирилл писал, что у него было "желание добиться некоторого удовлетворения чести нашего отечества, весьма дерзко оскорбленной в глазах народа некоторыми безрассудными и грубыми действиями иноверцев в период минувшей войны, особенно по получении известия об очищении

Севастополя "[185].

 

Торжественное богослужение было возглавлено самим Патриархом, который разрешил петь песнопения попеременно грекам и русским (на славянском языке). Даже молебен был отслужен Патриархом по русскому чину. (Вообще на православном Востоке молебны поются очень редко. За молебном выпевается полагающийся канон) После молебна, во время пения многолетия раздался впервые в Иерусалиме пушечный салют в честь России (на Востоке, особенно арабы и до сих пор государство отождествляют с его главой). В этот же день к епископу Кириллу с поздравлениями приходили Иерусалимский Патриарх Кирилл, многочисленные представители духовенства разных христианских общин, включая католиков, и консульский корпус Иерусалима. На другой день Патриарх Кирилл по случаю этого праздника дал обед. Долго потом в Иерусалиме были разговоры о великолепном русском празднике.

 

Нужно сказать, что сочувствие России выражало на глазах на шей Миссии не только православное, а также и иноверное население Востока.

 

Но внимательный наблюдатель не мог не заметить и другой стороны в настроении населения православного Востока в его отношениях к России. Было совершенно ясно и очевидно, что если Россия за время минувшей, т.е. Крымской войны не потеряла еще ничего особенно важного, зато другие западно-европейские народы (точнее, государства - А.Н.) приобрели очень много и при том прямо в ущерб влиянию России на Востоке. Было заметно, что если известный исход крымской войны дал России еще более верных, чем когда-нибудь прежде, друзей, то она в продолжении войны нажила себе на Востоке врагов новых, каких прежде не имела, или они, по крайней мере, не были заметны"[186].

 

"Народонаселение православного Востока в своих мнениях о России, по наблюдениям преосвященного Кирилла, делилось на две партии, которые обе тогда (т.е. в 1858 - 1859 годах) находились в напряженнейшем состоянии. Партия чисто русская в исходе Крымской войны видела лучшее и сильнейшее доказательство могущества России", которую "не могли победить соединенными силами четыре государства"[187].

 

Особенные симпатии к России преосвященный Кирилл наблюдал при путешествии по Сирии. О сирийских арабах он выражается так: "Я не боюсь утверждать, что весь этот народ живет только верою в Россию, надеждою на Россию. Туда и обращает он свои заветные верования, оттуда влечет к себе успокоительные надежды. Выражения этой веры поражали меня, потрясали все существо мое"[188].

 

Интересно, как преосвященный Кирилл быстро и правильно оценил обстановку Ближнего Востока. Он видел и считал, что в тот момент Россия не могла стать там ведущей державой в силу политических обстоятельств. Очень трудно России по тем же причинам оказывать там всестороннюю помощь Православию, но в то же время только Россия имела средства ослабить инославную западную пропаганду, которая поддерживалась политическими деятелями.

 

Одной из полезных мер для поднятия некоторого нашего влияния была бы организация в Иерусалиме странноприимного дома и госпиталя, которые в летнее время, при отсутствии русских паломников, могли бы обслуживать местных жителей, нуждающихся во врачебной помощи. Летом же там могло устраиваться неофициальное училище, с помощью которого распространялся бы в народе русский язык параллельно с французским.

 

Далее преосвященный Кирилл считал необходимым учреждение нескольких консульств в Сирии и Палестине. По его мнению, консулы сюда должны быть назначены обязательно русские и православные Каждое консульство должно было, по его мысли, иметь при себе церковь и училище, в котором причт церкви обучал бы детей местных христиан родному и русскому языкам и закону Божию"[189]. Для девочек признавалось полезным обучение рукоделию. Отстаивая это свое предложение, преосвященный Кирилл указывал на жизненность подобных филантропических учреждений католиков.

 

Третью меру к достижению той же цели преосвященный Кирилл видел в свободном доступе в страны православного Востока по примеру Англии и Пруссии наших русских ремесленников, которые могли бы там найти себе весьма много выгодной работы[190].

 

Практически для возвеличения России наша Миссия и преосвященный Кирилл ничего сделать не могли, так как в том же 1858 году в Иерусалиме было создано Российское консульство, и вся политическая деятельность была изъята из ведения Миссии.

 

По предположению преосвященного Кирилла, Миссия должна была распространять свое влияние на соседние с иерусалимским православные патриархаты.

 

Для знакомства с жизнью Антиохийской Церкви епископ Кирилл совершил путешествие в Сирию, а Русский консул в Александрию, чтобы познакомить преосвященного с жизнью Православной Церкви в Египте, по распоряжению Министерства иностранных дел[191], прислал ему свои описания по этому предмету.

 

Еще в Петербурге преосвященному Кириллу давали поручение примирить Синайскую обитель с Александрийским Патриархом. Спор был из-за освящения храма на подворье синаитов в Каире. Этого не хотели Александрийские патриархи. С помощью посредничества русского консула эта вражда была ликвидирована, и храм освятили еще до прибытия Миссии в Иерусалим.

 

Кроме общего знакомства на бумаге, у преосвященного Кирилла иного общения с египетской православной церковью не было. Правда преосвященный Кирилл но один раз собирался совершить поездку в Египет, куда приглашал его Александрийский Патриарх, но такое путешествие не состоялось.

 

Более оживленные непосредственные сношения установились у Миссии с Патриархатом Антиохийским.

 

Вступление Миссии в Святую Землю приветствовали письмом с красочными выражениями десять священнослужителей из Дамаска и иного именитых жителей города. Свое приветствие они отправили сначала в Ксйрут, где наша Миссия сошла на берег. Из-за плохой погоды и дороги это письмо не застало там преосвященного Кирилла Тогда усердные дамасские русофилы направили для Миссии второе письмо уже в Иерусалим[192].

 

"Имея в виду свою обязанность, прямо выраженную в инструкции, а с другой стороны, пользуясь приглашением Амтиохпйского Патриарха и русского генерального консула в Бейруте, преосвященный Кирилл в первый же год своего служения на Востоке решил лично посетить пределы Антиохийского Патриарха, что и сделал в промежуток времени между 9 ноября и 23 декабря 1858 года.

 

Результатом полуторамесячного путешествия преосвященного Кирилла по Сирии были сведения и наблюдения, собранные им и касавшиеся внутреннего состояния Пнтиохийского Патриархата"[193].

 

Несколько раньше своей поездки и после возвращения из нее преосвященный Кирилл содействовал отъезду в Россию за сбором пожертвований Лиддского митрополита Макария и поддержал желание Патриарха Иерофея послать в Москву начальником Антиохийского подворья Аркадийского епископа Иосифа[194]. Во время своего путешествия епископ Кирилл побывал во многих районах Сирии (Дамаск, Бейрут, Захле, Хазбая и т.д.).

 

Все виденное в Сирин и знакомое уже в Палестине глубоко поражало преосвященного Кирилла. (Для нас здесь нет ничего нового, так как после красочных описаний о.Порфирия прошло немного лет и кг, с чем он познакомил нас, не изменилось).

 

Все архиереи, за исключением Патриарха и Бейрутского митрополита, влачили жалкое существование.

 

"Приходское духовенство Антиохийского Патриархата произвело на преосвященного Кирилла более отрадное впечатление. В самом Дамаске приходское духовенство, по его отзыву, было даже достойно всякого уважения. Между священниками были люди очень умные и держали себя весьма прилично. Причина этого, быть может заключалась, но объяснению преосвященного Кирилла, и в том, что они большею частью были люди очень достаточные, так как семьи их занимались разными промыслами. И вне Дамаска, во всех местах, которые посетил преосвященный Кирилл, духовенство арабское не производило па него того безотрадного впечатления, какое снова стало поражать его, едва только он вступил в пределы Иерусалимского Патриархата. Правда, оно было бедно, скудно, но вместе с тем не лишено смысла, не забито.

 

В народонаселении православного Антиохийского Патриархата преосвященный Кирилл подметил несколько характеристических, по его мнению, черт. По местам оно было богато, по местам бедно и стеснено, но везде довольно живо и самостоятельно обнаруживало здравое стремление к образованию и умело стоять за свою народность.

 

Другая, еще более заметно выдававшаяся, по наблюдению преосвященного Кирилла, черта состояла в особого рода отношениях народа к иерархии. Высшее духовенство почти везде уже потеряло доверие и уважение в глазах народа: здесь не было различия между архиереями из греков и архиереями из арабов; греков не любили как греков, а арабов за то, что они, как люди неспособные, не поднимали собою, а окончательно роняли арабское население в глазах единоверцев и иноверцев. Но отношения мирян к приходскому духовенству здесь были так хороши, как только можно было желать того. Эти два элемента были связаны между собой крепким взаимным доверием и любовью[195].

 

Храмы, училища и другие богоугодные заведения были часто в убогом, заброшенном состоянии, но самое стремление создать все это свое, православное, народное, чтобы избежать услуг католических организаций, было отрадно, а архипастыри и пастыри Сирии в стремлении к совершенствованию своих учреждений не отталкивали себя от русской помощи. И преосвященный Кирилл старался жертвовать на Божие дело по мере своих материальных возможностей. С его помощью была построена церковь в Тире, где ее раньше не было, а Православие там при отсутствии церкви почти исчезло. Для Селевкийского митрополита был построен дом. Устроена школа в Триполи, где стала свивать себе гнездо протестантская пропаганда. Многим церквам и школам были розданы пособия, а в бейрутском училище на средства Миссии был нанят преподаватель катихизиса, чтобы сохранить учеников в Православии и дать им больше познаний отеческой веры. Пожертвования были сделаны в монастыри Патриархата, в которых были насельники, - мужской Белементский и женский Седнайский.

 

И впоследствии преосвященный Кирилл часто посылал деньги в Дамаск чтобы имеющийся там русский консульский представитель употреблял их для соответствующих пожертвований[196]. Кроме денег в Сирию посылались и книги, и иконы для нужд церквей[197]. Уже из Иерусалима преосвященный Кирилл послал в подарок архиерейское облачение и митру митрополиту Тиро-Сидонскому Герасиму, которого считал полезным архипастырем для дела воссоединения униатов[198].

 

Преосвященному Кириллу хотелось устроить особое училище в Дамаске. Для этой цели он купил там дом. Помимо училища, преосвященный Кирилл имел желание открыть в Дамаске как бы филиал иерусалимской нашей Миссии. Эта мысль была очень удачна. Если бы в Дамаске было наше постоянное, хотя бы самое небольшое церковное представительство, то члены Миссии могли бы быть весьма полезными для влияния на православных. В Петербурге к этому предположению преосвященного Кирилла отнеслись безразлично, а в доме вместо представителей Миссии поселился русский консул[199]. Присутствие нашего консула в Дамаске было также необходимо. Дом этот вскоре сожгли фанатики-мусульмане, но турецкое правительство возместило Миссии все убытки[200].

 

В это же время преосвященный Кирилл получил письмо от Триполийского митрополита Поанникня. Помимо выражения своей радости по поводу приезда в Иерусалим Русской Духовной Миссии ("Скажем, - пишет Триполийский преосвященный, - что селящим во тьме и сени смертней воссиял свет с честным приездом в эти места Вашего Преосвященства, окруженного членами Духовной Миссии"), митрополит больше чем прозрачно выражал надежду на материальную помощь от Миссии: "Да радуется Церковь, - восклицает он, - да радуются школы, которые начались и основаны при содействии великой России, и постоянно возносят руки ко Господу с мольбой и благодарностью, и просят о довершении их благоустройства. Наши православные школы находятся между школами иноверными, пользующимися большим влиянием со стороны своего начальства, и желают превзойти последние при помощи России"[201].

 

Чтобы изыскать средства для поднятия деятельности Православия на Востоке, преосвященный Кирилл нашел интересный способ. Он предложил, чтобы во всей России в церквах ввели в употребление крестики для новокрещенных, освященные в Иордане, а для врачующихся кольца, освященные в Назарете у источника Божией Матери. Цена к таких освященных предметом была только 2 коп., а в целом это дало I бы порядочные средства для церкви. Эта полезная мысль была отклонена Московским митрополитом Филаретом. В Синоде были недовольны тем, что этот проект преосвященный Кирилл направил сначала не в Синод, а в Министерство иностранных дел[202].

 

После окончания путешествия епископа Кирилла по Сирии не оканчиваются его тесные сношения с Антиохийским апостольским престолом. Наоборот, они скоро сделались еще более тесными и непосредственными в деле воссоединения сирийских униатов-мелхитов с Православной Церковью. Но об этом немного позже.

 

Присматриваясь к церковной деятельности Востока, преосвященный Кирилл сделал еще один очень интересный вывод. В течение всего времени внимание православной России устремлялось в Палестину и Сирию, а древний Царьград, несмотря на то, что через него шел путь на Восток, оставался как бы в тени, как бы не замечался Русской Церковью.

 

"Россия в лице своих деятелей на Востоке должна была, по мнению преосвященного Кирилла, поддерживать сколько можно Константинопольскую Патриархию, которая сама по себе была совершенно законна на своем месте, в отношении к России занимала высокое положение матери по вере, а в отношении к целому составу Православной Церкви имела значение и достоинство первого престола, против которого направлены были преимущественно все усилия Рима. Это была Патриархия, прежде всего, беднейшая, которая по необходимости держалась обеими руками за свои скудные и жалкие доходы с архиерейских кафедр. Это, с другой стороны, была Патриархия, менее всех других пользовавшаяся благодеяниями России, в которых она между тем более других нуждалась. Необходима была со стороны России также и нравственная поддержка Константинопольской Патриархии"[203].

 

Даже, если принять во внимание, что не так уже беден был православный Царьград, а святители его иногда чуждались всего русского, то и  тогда все-таки нужно сказать, прав был преосвященный Кирилл, предлагая обратить внимание на кафедру Григория Богослова и Иоанна Златоуста, так как всякая помощь создавала бы там лишних друзей

России и Русской Церкви и не вызывала бы излишней зависти к другим апостольским престолам, получавшим щедрую помощь из России.

 

Каких-либо практических шагов по сближение и установлению контактов с Вселенским Патриархом преосвященный Кирилл сделать не мог, так как на его запрос по этому предмету от Константинопольского посольства был получен ответ, что в посольстве на этот счет не имеется никаких указаний и нет сведений о подобных намерениях Святейшего Синода[204].

 

При описании действий нашей Миссии на Востоке невозможно коснуться большого и важного дела воссоединения с Православием многих сирийских и египетских униатов.

 

Уния на Востоке имела успех благодаря неприязненным отношениям греческого духовенства и арабской паствы. Почти все униаты исповедывали православные догматы, в церквах были те же обряды что и у православных. Только национальная вражда к грекам удерживала униатов Сирии вне Православной Церкви. Форма одежды духовенства тоже была едина и у православных, и у униатов.

 

С целью обособить внешне православное духовенство Антиохийский Патриарх Мефодий в конце сороковых годов с помощью Русского посольства добился от Порты утверждения особого восьмигранного клобука для униатов. Сразу стало возможно различать духовенство Рим на Востоке старался среди униатов насаждать католичество в чистом его виде. Этому сильно способствовал бывший тогда униатский Патриарх Максим. В 1858 году папским повелением в униатской церкви был введен новый, григорианский, календарь для всех церковных праздников. Многие униаты не приняли этого решения паны. Они образовали особую партию, называемую "восточные". Во многих униатских селах жители стали, высказывать мысли о воссоединении с православной церковью.

 

В это время в Сирию приехал епископ Кирилл. Всеобщий подъем с выражением дружественных чувств русскому епископу, который был выражен при встречах преосвященному Кириллу, захватил и униатов. Они также устраивали торжественные и трогательные приветствия епископу Кириллу, и среди них начались серьезные разговоры о воссоединении с Православием. Сопротивление униатов новому стилю настолько глубоко захватило их, что униатский Патриарх Климент отказался от своей кафедры и удалился в монастырь, никого об этом даже не предупредив. Целые общины стали обращаться к нему с требованием не вводить в их храмах нового стиля, угрожая при этом, что старо-стильные священники силой будут вводимы в храмы[205].

 

В деле воссоединения сами униаты были только одной стороной. Была еще греческая иерархия, которая должна была высказать свое суждение по этому жизненному вопросу. Почти с первых шагов движения воссоединения Патриарх Антиохийский Иерофей фактически устранился от этого дела. Все, что касалось униатов, он передал епископу Кириллу. Мало того, благодаря влиянию одного своего родственника, сторонника Запада и французской политики, Патриарх удалил из Дамаска епископа Герасима, горячего сторонника воссоединения униатов, которого униаты уважали и видели в нем свою опору.

Сам Патриарх Иерофей потерял доверие униатов, когда стал отказываться от некоторых своих обещаний, которые он давал ранее. Возобновилась греко-арабская национальная вражда и униаты заявили, что все они воссоединятся с Православием, но на непременном условии, что они не будут в подчинении греко-антиохийского Патриарха, а перейдут в ведение русского Святейшего Синода. Много пришлось употребить энергии преосвященному Кириллу, чтобы убедить руководителей униатов в том, что их желание неканоничное, следовательно, и не исполнимое.

 

Чтобы поддержать дух желающих воссоединения. Преосвященный Кирилл стал материально обеспечивать главных деятелей этого большого дела (среди них был особенно уважаем священник Хури Ханна) и заявил, что все необходимые издержки, могущие иметь место, будут производиться из его средств.

 

О желании униатов воссоединиться с церковью стало известно в Петербурге. Доклады шли туда от епископа Кирилла и от Константинопольского посольства. Мнения епископа Кирилла совпадали с мнениями русских дипломатов о необходимости не только поддержать стремление греко-католиков, но и, не нарушая канонов, оказать им определенное покровительство. Для того чтобы выяснить мысли восточных патриархов, прежде чем написать в Министерство иностранных дел свои соображения, русский посол князь Лобанов-Ростовский послал драгомана посольства к Александрийскому Патриарху Каллинику. Патриарх Каллиник высказался вполне благожелательно об униатском вопросе и сказал, что он согласен пойти на все уступки, которые не нарушат догматов и канонов. Только, по мнению Патриарха Каллиника, после своего воссоединения униаты должны будут принять и все восточные обряды, чтобы избежать могущего быть далее раскола. Это мнение Александрийского Патриарха было особенно ценно, потому что в Египте тоже была значительная община униатов, желающих вернуться в лоно Матери-Церкви, во главе которых стоял архимандрит Гавриил Джибара. Египетские униаты подали султану свою просьбу чтобы разрешил им, отказавшись от унии с Римом, образовать отдельную общину, независимую как от папы, так и от восточных патриархов имеющую своего постоянного представителя при Порте.

 

Эта просьба осложнила все дело воссоединения, так как сирийские униаты выразили согласие управляться четырьмя епископами Антиохийского Патриархата, и пятого епископа иметь в качестве своего представителя при Порте.

 

По поручению посла князя Лобанова-Ростовского генеральный консул в Египте Лаговский имел разговор с архимандритом Гавриилом Джибарой, в котором объяснил, что Россия не может поддержать таких желаний униатов, ибо это будет противоречить ее политике миротворения на Востоке. Далее Лаговский доказал архимандриту Гавриилу, что наступательная политика Рима должна побудить в униатах стремление к более тесному единству с православными, и униаты должны выбрать что-то одно или Православие, или католичество. Джибара объяснил, что кажущийся разлад между сирийскими и египетскими униатами явился следствием недоразумения, и когда униатам в Египте стало известно последнее решение своих единоверцев в Сирии, то все с ним согласились.

 

Одно только сильно беспокоило всех униатов, не уничтожатся ли от воссоединения их известные национальные особенности, не поглотит ли их греческая церковная непримиримость, будут ли у них свои епископы. Всем вопрошавшим об этом разъяснялось, что русская дипломатия и наша Церковь употребят все возможные средства, чтобы для униатов не было никакого стеснения в сохранении их самобытных элементов после воссоединения[206].

 

Подробное описание всего униатского вопроса было послано Лобановым-Ростовскнм к Министру иностранных дел. Князь Горчаков переправил все к обер-прокурору Синода, а последний передал дело на рассмотрение Московскому митрополиту Филарету.

 

В обстоятельном отзыве митрополит Филарет считал, что после воссоединения униаты должны образовать самостоятельную церковь, возглавляемую митрополитом. В основание своего мнения митрополит Филарет брал 8-е правило III Вселенского Собора. Единство этого митрополита с Кафолической церковью должно было впоследствии заключаться в том, что после своего избрания он должен был посылать известительные грамоты предстоятелям поместных церквей. Такое суждение мудрый иерарх высказывал потому, что униаты не проявляли стремления к соединению с восточными церквами, а холодность греческой православной иерархии может оттолкнуть их от церкви.

 

В беседе с драгоманом нашего посольства Патриарх Каллиник выражал пожелание, чтобы на предстоящем совещании всех четырех восточных патриархов обязательно присутствовал епископ Кирилл, начальник Русской Духовной Миссии в Иерусалиме. Митрополит Филарет категорически возражал против этого и предлагал послать архимандрита Антонина Капустина на этот малый собор. Вообще митрополит Филарет критически отнесся к участию епископа Кирилла в этом деле. С высказываниями митрополита Филарета о независимости и автокефальности униатов-мелхитов после воссоединения согласиться нельзя. Ведь не допустил бы митрополит Филарет существования отдельной православно-старообрядческой церкви в России, если бы раскольники-старообрядцы на таком условии захотели бы воссоединения с церковью, потому что это было бы неканонично. Также нельзя согласиться и с его нежеланием допустить епископа Кирилла до совещания патриархов, которое было бы редким случаем общения Русской Церкви с собором восточных иерархов. (Пред лицом патриархов о.Антонин как архимандрит не мог иметь веского голоса).

 

Чувствуя, что в Петербурге не понимают важности этого движения среди униатов, преосвященный Кирилл стал просить начальство, чтобы ему разрешили приехать в Петербург для личного доклада, но приезд в столицу ему не разрешили.

 

Пока велись споры, разговоры рассуждения, горячее желание, с каким все униаты были готовы к воссоединению, остыло. Дело продвинулось вперед только тогда, когда 19 февраля 1860 года Иерусалим посетил глава египетских мелхитов Гавриил Джибара. Он приехал в Иерусалим из Сирии, где узнавал мнение сирийских собратьев. Встреча архимандрита Гавриила с преосвященным Кириллом была, можно сказать, решающей в последующем обращении униатов в Православие.

 

"Продолжительные беседы наши с о. Джибарою, - писал преосвященный Кирилл князю Горчакову об этом свидании, - уяснили для меня и дали мне возможность прояснить всю несостоятельность плана устройства греко-униатской общины (в сноске: "Разумеется, в виде совершенно независимой церкви"). По возвращении Джибары в Бейрут дело пошло быстрее, меняя, впрочем, свой вид с каждым днем. Результатом было представленное мне и генеральному консулу нашему в Бейруте прошение от 14 апреля о соединении униатов с Православием. К прошению от лица общины бейрутской присоединила свое и сурская. Прошения эти имеют важное значение, как первое письменное изъявление желания греко-униатов соединиться с Православной Церковью".

 

Но так как условия, на которых греко-униаты выражали желание воссоединиться с Православной Церковью, в прошениях их излагались очень неопределенно, то преосвященный Кирилл но соглашению с русским генеральным консулом в Бейруте решил отправиться в Сирию, чтобы лично вести переговоры с греко-униатами[207].

 

Эта поездка в Сирию не была совсем бесплодной. Преосвященный Кирилл уяснил, что униаты отрекаются от всех католических догматов и установлений, а своей символической книгой будут считать православный катехизис, изданный Патриархом Мефодием на арабском языке.

 

Униаты по-прежнему настаивали на отдельном независимом митрополите, но соглашались, что их митрополит за богослужением будет поминать восточных патриархов, выражая тем самым единение с ними.

 

В это же время Хури-Ханна поехал в Константинополь, чтобы окончить переговоры с патриархами. Снова все приближалось к прекращению унии, но неожиданная распря мусульман и христиан, возникшая в начале 1860 года и сопровождавшаяся избиением последних, затормозила и отодвинула ее конец.

 

Осенью I860 года преосвященный Кирилл снова едет в Сирию, где он и пробыл около месяца. В это время католики, поддерживаемые французским консулом, захватили в Бейруте митрополичий дом и церковь, создавая и другие осложнения местной церковной и общественной жизни.

 

В это время около Бейрута стояли на рейде несколько русских кораблей. На одном из них в корабельной церкви преосвященный Кирилл совершил несколько литургий. Эти службы произвели на униатов, которые допускались к богослужениям на корабле, сильное впечатление. Бейрутские униаты снова заговорили о воссоединении, причем никаких особых претензий или требований при этом не предъявляли, даже согласны были все ходить в общий православный храм, не устраивая особой церкви и отдельной службы. Униаты в Дамаске были также согласны на полное соединение с Православием. Такое расположение униатов к Православию в этот момент нужно поставить в заслугу православному Бейрутскому митрополиту Иерофею, которого склонил к действиям в пользу воссоединения епископ Кирилл. Митрополит Иерофей своим добрым архипастырским отношением помог униатам сделать решительный первый шаг к Православию.

 

Вскоре после посещения Сирии преосвященным Кириллом, 23 октября 1869 года представители униатов, ищущих соединения, подали четырем восточным патриархам в Константинополе условия, на которых они хотели быть принятыми в Церковь. Главным образом требовалось, чтобы в сирийских церквах всегда были епископы и священники из местных арабов христиан. 9 ноября общим собором четырех патриархов и членов Константинопольского Синода эти условия были одобрены, а 26 ноября Хури-Ханна и архимандрит Гавриил Джибара от имени пяти тысяч униатов перед четырьмя патриархами - Иоакимом Константинопольским, Каллиником Александрийским, Иерофеем Антнохинским п Кириллом Иерусалимским, перед собором архиереев и перед множеством народа прочитали свое отречение от католичества и его измышлений (главенства папы, Filioque и умаления канонических постановлений церкви) и засвидетельствовали свое исповедание Восточного Православия, как его догматов, так и канонов[208].

 

Этим закончилось дело по возвращению в лоно Православной Церкви сирийских униатов. Правда, не все униаты воссоединились, часть их осталась под омофором римского папы, безропотно принимала и все последовавшие нововведения, но лучшая часть униатов, которая дорожила своим национальным достоинством и традициями, вернулась к вере своих предков. Без лишних комментариев видно, что если бы преосвященный Кирилл не принял здесь самого деятельного участия, то все дело имело бы гораздо большие осложнения, могло бы далее затянуться и еще неизвестно, состоялось бы вообще. Не забудем и того, что в течение длительного времени главные деятели воссоединения были на его иждивении. Это всегда и везде имеет свое значение а в условиях Востока - особенно.

 

После этого воссоединения Хури-Ханна был возведен в архимандрита. Преосвященный Кирилл позднее писал князю Горчакову что когда Хури-Ханна и Гавриил Джибара будут хиротонисаны во епископов, то весьма полезно было бы наградить их панагиями. Какую награду получил Хури-Ханна неизвестно, а архимандрит Гавриил Джибара был впоследствии награжден орденом св. Анны 2-й степени[209].

 

Пребывая в Иерусалиме, епископ Кирилл, согласно данной ему инструкции, старался распространить свое влияние на те церкви, которые в древности отошли от единства Вселенской Церкви, по сохранили свое исповедание, не вступая в унию с Римом.

 

В Иерусалиме с времен глубокой древности существует эфиопский монастырь. В начале шестидесятых годов в нем жило около сорока монахов. Содержался монастырь на средства, получаемые из Эфиопии. Из-за внутренних междоусобий в Эфиопии прекратилась монастырю всякая помощь оттуда. Доведенные до крайности бедностью и нищетой эфиопы попросили покровительства у армян. Это покровительство заключалось в том, что армяне давали эфиопским монахам пишу, а за это получали право служения на святых местах, принадлежащих Эфиопской Церкви. Благодаря тому, что армяне слишком не добросовестно относились к своим обязательствам, эфиопы вышли из-под их покровительства. Новые "благодетели" в лице коптов стали прямо грабить монастырь. Эфиопы попросили покровительства у английского консула. Тот весьма холодно отнесся к ним.

 

Тогда абиссинские монахи стали искать сближения с Русской Духовной Миссией. Они изредка посещали русское богослужение, потом эти визиты участились. Эфиопы стали ходить не только в церковь, по и для различных разговоров с русским епископом. В одно из таких посещений игумен абиссинского монастыря подарил епископу Кириллу эфиопский архиерейский посох. Вскоре после этого игумен попросил у преосвященного Кирилла помощи. Тот сделал монастырю свое пожертвование, но в разговорах почувствовал, что эфиопы что-то недоговаривают. Его предположение оправдалось. В сентябре 1858 года игумен и несколько монахов, придя к преосвященному Кириллу, стали просить принять их под покровительство Русской Духовной Миссии, и они бы хотели быть в духовном общении с Русской Церковью и под духовным начальством русского епископа. При этом монахи сказали, что они уже обратились к своему начальству за разрешением этого вопроса.

 

Преосвященный Кирилл ответил им, что он от всего сердца приветствует их намерение, но прежде чем ответить им что-либо определенное, он должен доложить обо всем Св. Синоду и испросить соответствующие указания.

 

Обо всех разговорах и сношениях с эфиопами епископ Кирилл известил посла Бутенева, а посол в свою очередь доложил в Министерство иностранных дел.

 

Министерство иностранных дел передало доклад Бутенева о сношениях епископа Кирилла с эфиопами на отзыв обер-прокурору Св. Синода. Обер-прокурор Толстой считал, что принять под политическое покровительство эфиопских монахов епископ Кирилл не может, так как это дело консула, а церковное покровительство им нужно оказать только в одном - склонить эфиопских монахов, если у них есть желание, к принятию Православия. И тогда самостоятельно епископ Кирилл может просить восточных патриархов о снисхождении к абиссинцам при их воссоединении с Православием. На основании этих соображений из Петербурга быстро пришел ответ. Министр иностранных дел писал Бутеневу в письме от 14/26 октября 1858 года: "Дело об абиссинских (эфиопских - А.Н.) монахах в Иерусалиме, о коих пишет преосвященный Кирилл, обратило особое наше внимание. т как тамошнее братство 40 абиссинских монахов подчинено армянскому монастырю, который состоит под покровительством английского консула, то выходит из того довольно сложный вопрос, недостаточно объяснимый в письме нашего архиерея. Нужно бы разъяснить обстоятельство, прежде приступления к действию, чтобы заранее избегнуть двух препятствий, а именно: 1-е — напрасного столкновения с английским правительством, всегда щекотливого, как скоро дело идет о чужестранной протекции на Востоке, 2-е - не подать предлога к жалобам высшего греческого духовенства в святых местах, что мы покушаемся коснуться непосредственных прав, оному присвоенных в Палестине.

 

Из этих двух пунктов последний имеет в глазах наших несравненно более важности потому, что мы отнюдь не хотели бы еще более усилить подозрительность высшего греческого духовенства, которая и без того уже довольно обнаружилась. Нам вовсе неизвестен образ мыслей Патриарха Иерусалимского насчет тамошних абиссинских монахов, и не почтет ли он всякое разрешение, данное с нашей стороны преосвященному Кириллу, чтобы формально принять под официальное свое покровительство монахов и монастырь абиссинский, в виде посягания на высшую пастырскую власть свою во всем пространстве Святогробского округа. Это уважение мы особенно и тщательно должны иметь в виду". Восхваляя далее деятельность преосвященного Кирилла, Горчаков пишет о необходимости взаимного действия с греческим духовенством для пользы Православия. В полной мере одобряет он и ответ епископа Кирилла эфиопам, что он готов оказать им помощь материальную и добрым советом.

 

"Но полагаю ни нужным, ни полезным идти далее сего на первый случай, - замечает он тут же, — ибо равнодушие, встреченное ими со стороны других христианских исповеданий, тем более удостоверяет их, что одна Россия соболезнует их напастям и объясняется с ними языком братства л дружелюбия"[210].

 

Каковы были дальнейшие сношения преосвященного Кирилла с эфиопами, неизвестно, но одно только ясно, что добрые взаимоотношения с ними не обострились. Во все последующие годы и до сих пор эфиопские монахи из всех многочисленных христианских исповеданий в Святую Земле (кроме, конечно, православных) наиболее дружественно расположены к Русской Духовной Миссии в Иерусалиме. Сейчас во главе иерусалимских эфиопов стоит епископ.

 

Судя по позднейшим письмам епископа Кирилла, он, как будто бы, собирался и просился в путешествие в Эфиопию. Какова его была цель — сказать трудно, так как Св. Синодом для сношений с коптами (Абиссинская Церковь была тогда час