Сороковые годы, когда восточный вопрос стал в центре внима­ния всех видных государственных деятелей большинства стран, были началом установления более реальной связи между Русской Право­славной Церковью и Православным Востоком.

 

        Разорения и всевозможные притеснения мусульманами давно заставляли бедствующих иерархов Востока обращаться к единовер­ной России за помощью. Русские князья и цари щедро давали преем­никам апостольских престолов свои богатые жертвы, присоединялись к ним и многочисленные даяния других русских людей. С почетом принимали в Москве, как самых дорогих гостей, восточных святителей и отпускали их с обильными дарами. В послепетровское время такие посещения России стали реже, почти прекратились. Наши сношения с Востоком всегда были односторонними. Никто из представителей на­шей отечественной Церкви не бывал с ответными визитами на Востоке в течение многих, многих лет. "Связь со Святой Землей фактически поддерживала та богомольная Русь, сермяжная, "во Христе бродячая", чьи интересы были сосредоточены в Киеве, Сарове, Афоне и Святой Земле, как перепутьях к небесному взыскуемому Иерусалиму.

 

        Только в сороковых годах прошлого столетия стали у нас серь­езно думать о Палестине и вплотную подошли к вопросу о необходи­мости надзора и защиты наших пилигримов, равно как и о более тес­ном общении с иерархией восточных патриархатов. События полити­ческого характера в значительной мере содействовали этому. Так на­зываемые "лондонские конвенции 1840 и 1841 годов" существенно ослабили престиж России на Востоке, вырвав из ее рук первенство в решении ряда вопросов (в том числе и покровительства христианскому населению в Турции) и передав его пяти державам. Вместе с этим широко раскрывались в Палестине и на Востоке двери инославной пропаганде (61).

        Прежде чем говорить о тех шагах, какими Святейший Синод и императорское правительство России хотели установить более тесные контакты с православным христианством на Востоке, необходимо кратко рассмотреть, каковы были связи русских и восточных церковных властей в тридцатых годах и в начале сороковых годов в девятнадцатом веке.

 

        В течение всей первой половины девятнадцатого века Иеруса­лимский Патриарший престол поддерживал письменные сношения с Россией, ас 1818 года в Москве появилось постоянное представитель­ство в виде Иерусалимского подворья.

 

       Открытие и организация подворья обязаны энергии посланца Патриарха Поликарпа - архимандрита Арсения, русского по национальности, уроженца города Черкасска. Постригшись в монашество на Афоне, уже в сане иеромонаха он прибыл в Иерусалим, где жил около 18 лет. Патриарх Поликарп с двумя монахами направил его в Россию архимандритом греческого монастыря в Нежине.

         Прибыв в Россию, архимандрит Арсений отправился в Петер­бург, где сумел завести знакомство с видными и полезными для него людьми того времени.

 

         Свой приезд в Россию, а в частности, в Петербург энергичный архимандрит объяснил тем, что Патриарх Поликарп направил его для сбора пожертвований на обновление пострадавшего от пожара храма Гроба Господня и на уплату больших долгов Патриархии.

 

Через обер-прокурора он обратился в Синод за разрешением ездить для сбора денег - по всей России. Просьба была уважена, архимандрит Арсений получил шнуровую книгу для записи жертвуемых сумм. В то же время его предупредили, чтобы он нигде не священно­действовал без благословения епархиальных архиереев.

 

         "Кроме того архимандрит Арсений с разрешения начальства обратился ко всем губернаторам с просьбой, чтобы они оказали ему всякое содействие по сбору доброхотных подаяний в пользу Гроба Господня, чтобы они и от себя предлагали дворянам, купцам и всем вообще обывателям жертвовать на иерусалимский храм Воскресения Христова, который после пожара был отстроен заново, вследствие чего Иерусалимская Патриархия задолжала агарянам и евреям до семи миллионов рублей" (62).

         Не удовлетворившись и такими широкими привилегиями, архи­мандрит Арсений обратился к Александру I с просьбой, где просил оказать ему милости, полагаясь на царскую "благость" и в то же время подсказывая, в чем бы она могла проявиться. В Петербурге, или в Москве, или в Киеве Арсений просил передать или монастырь, или подворье с церковью в ведение Святогробским монахам.

 

         Эта просьба в то время осталась без последствий, и, несмотря на намек Арсения в упомянутом прошении на желание получить личную награду или какое-либо пожалование, даже этого ему не удалось дос­тичь. Ответ на свое прошение архимандрит Арсений получил от князя Голицина, который писал: "Государь император, выслушав всеподдан­нейшее письмо Ваше, подписанное в марте месяце, всемилостивейше соизволил пожаловать Вам единовременно тысячу рублей, которые и получите Вы из кабинета его императорского величества. Что касается до других предметов, содержащихся в упомянутом письме Вашем по разным отношениям к Иерусалимской Церкви, то высочайшего соиз­воления на оные не воспоследовало".

 

           Несмотря на свой неуспех и на неудачи новых домогательств, предприимчивый иерусалимский посланец не терял надежды, и 26 июня 1818 года его старания увенчались успехом.

 

          Церковь св. апостола Филиппа на Арбате была передана с при­надлежащим ей местом для превращения ее в Иерусалимское подворье. При этой передаче храма была одна оговорка, чтобы для устрой­ства подворья не требовать денег из казны.

 

          По получении разрешения на открытие подворья архимандрит Арсений почти тут же подал новые просьбы в Синод и императору, чтобы, во-первых, ему разрешили продолжать всероссийский сбор на Гроб Господень еще два года (сначала такой сбор был разрешен толь­ко на три года), а во-вторых, просил дозволения прикупать смежную с церковью землю (участок, уступленный для подворья, был невелик) для устройства ограды и построения келий для братии. Синод дал принципиальное разрешение на покупку недвижимой собственности для подворья, но с условием, чтобы каждая купля предварительно со­гласовывалась с Иерусалимским Патриархом, затем настоятель подво­рья должен был входить с ходатайством к архиепископу Московско­му Августину, последний донесет Синоду, а Синод будет испрашивать императорского соизволения на утверждение купчей крепости.

 

          Патриарх Поликарп прислал свое полное согласие с синодаль­ным постановлением, и скоро для Иерусалимского подворья был куплен большой дом. В 1819 году из Иерусалима для священнослужения в храме подворья прибыли еще, помимо двух монахов, приехавших с Арсением, иеромонахи Фаддей и Гавриил и иеродиакон Калинник.

 

          Так получило свое начало подворье Иерусалимского Патриар­хата. (Интересно отметить печальный конец архимандрита Арсения, оказавшего своей деятельностью в России неоценимую услугу Святогробскому братству. За недостойное своему сану и положению поведе­ние он был дважды отстраняем от своей должности, дважды был зак­лючаем в монастыри: первый раз в Иверский, а второй раз в Суздаль­ский Спасо-Евфимиев, "который, — как говорит преосвященный Порфирий, — для монахов есть то же, что Сибирь для мирян" (63). Из Суздаля Арсений хотел бежать, но побег не удался. В конце концов по ходатай­ству Иерусалимского Патриарха Афанасия он был отпущен в Иеруса­лим, но и здесь за свое дерзкое поведение был сослан в монастырь преподобного Саввы Освященного - "Иерусалимскую Сибирь" (64).

          Св. Синод со своей стороны выражал всегда полную готовность оказать всякую помощь бедствующей Иерусалимской Патриархии: он ходатайствует о единовременной посылке Иерусалимскому Патриар­ху 25 тыс. руб., утверждает владение за Иерусалимской Патриархией вновь основанным в Таганроге греческим монастырем, дозволяет по­сланным Патриарха в течение нескольких лет собирать милостыню по всей России, предписав епархиальным архиереям оказывать иеруса­лимским сборщикам всякое содействие, утверждает за Иерусалимской Патриархией церковь апостола Филиппа в Москве с принадлежащей к ней землей и затем заботливо следит за устройством и процветанием образовавшегося таким образом Иерусалимского подворья в Москве, направляя все усилия к тому, чтобы оно оказывало существенную по­мощь Иерусалимской Патриархии" (65).

          Нельзя согласиться с мнением Безобразова, говорящего в своей статье об этом времени, что "Иерусалимский Патриарх (Поликарп - А.Н.) видел в России не только источник доброхотных подаяний, - он обращался к русскому правительству за содействием в упорной борьбе, которую он вел с католической пропагандой. Такого рода сно­шения происходили не с Синодом, а с Министерством иностранных дел, главным образом через наших послов в Константинополе" (66).

          Действительно, русский посол в Турции барон Строганов много писал в Петербург о борьбе между православными и католиками, но ни звука нет нигде об официальных обращениях по этому вопросу Патриарха Поликарпа ни в Петербург, ни даже в Русское посольство.

 

          В качестве аргумента, подтверждающего его мнение, Безобразов при­водит письмо Патриарха к греческому князю Ипсиланти от 13 июля 1814 года. Но и в этом письме сказано только, что Патриарх возлагает большие надежды на русского монарха и на его помощь в борьбе с католиками и... в уплате огромных долгов Святого Гроба. Но, во-пер­вых, борьба с католиками в то время была только из-за святых мест у Гроба Господня, в Вифлееме и в Гефсимании (более католики тогда не покушались ни на что), а во-вторых, жаловаться на притеснения Пат­риарху Поликарпу было необходимо, так как таковая жалоба могла быть прелюдией к просьбе о деньгах. В грамоте к Александру I (ап­рель 1815 года), в письме к князю Голицыну, обер-прокурору Синода, и в послании к митрополиту Кишиневскому Гавриилу, члену Синода (от 8   апреля 1815 года), главный лейтмотив — денежная помощь. Описа­ния жестокой борьбы православных с инославными (армянами, но не католиками) заканчиваются просьбой помочь рассчитаться с долгами, что подтверждает сделанное ранее заключение (67).

          В 1827 году скончался Патриарх Поликарп. Новый Патриарх Афанасий продолжал линию своего предшественника. Еще в своей известительной грамоте он просит Святейший Синод: "Удостойте и меня братской вашей вожделенной грамотой, благовестивши мне о благожеланном и богодарованном добром здравии вашем и дав доброхот­но нужное мне дозволение свободно притекать к Святейшему и Богом созванному Вашему собору покорными братскими грамотами о вся­ком приключении со Святым и Живоприемным Гробом, почасту в на­стоящие времена обуреваемом и подвергающемся опасностям, частью от больших долгов, которые возросли ныне до такой степени, что если не будет содействия и помощи отовсюду благочестивых и православных христиан, то мы не устоим против наступательных и насильствен­ных требований многих и различных заимодавцев, и вообще оное по­клонение погибнет и в языческие впадет руки" (68).

          Известительная грамота определила желания нового Патриарха, чего он хочет от России. Письмо Патриарха Афанасия в Россию к настоятелю Иерусалимского подворья архимандриту Венедикту тоже повествует о бедности и долгах и призывает архимандрита Венедикта прислать деньги бедствующему Святому Гробу.

 

Нужно заметить, что, благодаря бесхозяйственному управлению и непорядочности настоятелей, подворье не только ничего не посыла­ло в Иерусалим, но даже и на свои нужды не имело достаточных средств.

 

          Желая изыскать средства для поправления материального положения своего патриаршего престола, Патриарх Афанасий в 1832 году прислал в Св. Синод новую грамоту, в которой просил ходатайства перед царем о разрешении приехать двум его представителям прово­дить всероссийский сбор на Гроб Господень. Синод сочувственно от­несся к этой просьбе и в своем заседании 9 ноября 1832 года разрешил со своей стороны производить сбор пожертвований присланному по усмотрению Патриарха доверенному. Император утвердил определе­ние Св. Синода, и через русского посла в Константинополе Патриарх был извещен об этом.

 

         Патриарх Афанасий, ввиду того грустного обстоятельства, что лица, ранее заведовавшие Иерусалимским подворьем в Москве и сбо­ром милостыни в пользу Гроба Господня, не оправдали возлагаемых на них надежд, решил послать теперь в Россию для управления Иерусалимским подворьем в Москве и для заведования сбором милостыни по всей России высшее иерархическое лицо — Фаворского архиепис­копа Иерофея. Но это назначение Патриарха, состоявшееся без ведо­ма и согласия Св. Синода, вызвало в последнем сильное недоумение. Рассмотрев это дело в заседании 8 мая 1833 года, Св. Синод в своем определении от 14 июня того же года постановил: "В назначении Иерусалимским Патриархом епископа управлять подворьем в Москве Святейший Синод усматривает: а) назначение сие не соображено су­щественными обязанностями и достоинствами епископского сана, толико в России уважаемого, и б) оно сделано без предварительного сношения с Святейшим Синодом, чего требовали и прежние примеры и приличие, по уставам греко-российской церкви основанное (Сардикского собора правило III и толкование на оное); к тому же не изъясне­на и цель, с какою посылается таковой сановник для управления под­ворьем в пределах чуждой власти. Непререкая однако Блаженному Патриарху Иерусалимскому в сделанном им распоряжении. Святей­ший Синод полагает: 1) на основании 3-ей заповеди царя Юстиниана (Корм, кн.: часть 2-я и 8-я) назначенного для управления Иерусалим­ским в Москве подворьем епископа Иерофея допустить на пребыва­ние в Москве на один только год, дозволив ему, епископу, священнодействовать в церкви того подворья, но всякий раз с разрешения мес­тного Московского митрополита; по истечении же года ему, епископу Иерофею, выехать из пределов России обратно; 2) Синодальному чле­ну преосвященному митрополиту Московскому постановить в обязан­ность блюсти за действиями сего епископа, не вмешиваясь впрочем в действия, собственно к управлению подворьем относящиеся, и о том через каждые четыре месяца Святейшему Синоду доносить; 3) войти, как следует, в сношение с вице-канцлером графом Нессельроде, дабы предписать нашей Миссии, выдавшей на выезд в Россию паспорта епис­копу Иерофею и прочим при нем духовным лицам, назначенным Иеру­салимским Патриархом в Москву без предварительного сношения о них с Российским духовным правительством, впредь выдавать такие паспорта тогда, когда от Святейшего Синода изъявлено будет на прибытие назначенных в Россию лиц согласие" (69).

         Недовольство Синода на невежливый поступок главы Иеруса­лимской Церкви дошло до Патриарха Афанасия, и он послал в специальной грамоте извинения перед Синодом, оправдывая назначение ар­хиепископа Иерофея в Россию его исключительными моральными качествами. Кроме того, он нашел дипломатический выход из неудоб­ного положения. Он писал, что посланник, облеченный архиерейским саном, едет потому, что Иерусалимский престол питает чувства глубо­чайшей благодарности к персоне российского самодержца, исконного благодетеля Восточной Церкви, а поэтому по величию благотворителей считалось приличным направить посланца-архиерея.

 

         Архиепископ Иерофей в сентябре 1833 года благополучно при­был в Москву, и в ближайшие дни через Московского митрополита обратился в Синод с просьбой благословить ему поездку в Петербург, чтобы лично вручить Синоду послание Патриарха. Желание архиепис­копа Иерофея было удовлетворено и в декабре того же года в торже­ственной обстановке он представился Св. Синоду, передав при этом две грамоты и патриарший дар Синоду - крест с частицей Животво­рящего древа Креста Господня и часть святых мощей апостола Андрея Первозванного.

 

         Около полгода пробыл в Петербурге архиепископ Иерофей. За это время он представился Николаю I и по приглашению Синода при­нимал участие в хиротониях двух русских епископов. В июне 1834 года он был отпущен, в Москву с книгой для сборов доброхотных даяний. Книга дана была сроком на один год, но, кроме того, Синод дал особую грамоту, в которой все чада церкви призывались оказать помощь "сущим святым в Иерусалиме" (Рим. 15, 26), чтобы всенарод­ной жертвой помочь храму Гроба Господня выйти из трудного состоя­ния.

 

       Московскому митрополиту Синод дал соответствующие указа­ния, чтобы архиепископ Иерофей или по его поручению приехавшее с ним духовенство могли беспрепятственно ездить со сбором по всей России, а Патриарху Афанасию была отправлена грамота, в которой приносилась благодарность за священные подарки и кратко описыва­лось пребывание архиепископа Иерофея в Петербурге.

 

     Видя, что Иерофей "обрел благоволение" в Российской столице, Патриарх Афанасий по получении упомянутой грамоты Синода тут же пишет новое письмо, где витиевато благодарит за милости Православ­ной Российской Церкви к Церкви Палестинской и не менее витиевато просит "Священный Синод да благоволит он продлить определенный срок для сбора милостыни, и да позволит архиепископу Иерофею про­изводить оный столько времени, сколько требует обширность богохра-нимой Державы, надзирая, дабы тщательно исполнено было это боголюбивое намерение: облегчить нужды Всесвятого Гроба, Апостольское дело сделал бы Святейший Синод, если бы благоволил поставить пра­вилом, чтобы и в святых церквах Российской державы заведены были кружки для сбора доброхотного подаяния благочестивых, через что дивоприемный Гроб Господа нашего мог бы получить постоянное вспо­можение, а сочувствующие могли бы приобрести бессмертную честь и великую славу" (70).

         Но не надеялся, очевидно, Патриарх Афанасий на действенность своих писаний. Вскоре после отправления процитированной выше гра­моты Святейший Синод получил из Иерусалима новую, подписанную уже всем епископатом Патриархата.

 

         Медоточивые писания возымели свое действие. Архиепископа Иерофея запросили из Синода, сколько бы времени он хотел пробыть в России. Тот, основываясь на трехлетнем разрешении производить сбор для Палестины, просил продлить себе пребывание еще на два года. Постановлением Синода от 14 марта 1835 года просьба была удовлетворена. Архиепископ Иерофей пробыл в России не год и даже не три, а целых пять лет. За это время им было собрано около трехсот сорока восьми тысяч рублей, из которых двести двадцать семь тысяч были отправлены к Патриарху, а остальные израсходованы на ремонты церкви и домов, на содержание всего штата подворья и на разные церковные потребности.

 

         Перед отправлением из России архиепископ Иерофей по просьбе Патриарха, выраженной в очередной грамоте Синоду от 20 октября 1838 года, где приносилась бесчисленная благодарность и сообщение об отозвании архиепископа Иерофея, был принят в Петербурге Нико­лаем I, которому представитель Патриарха приносил благодарность за русское гостеприимство и милость.

 

        Торжественно представлялся архиепископ Иерофей Святейше­му Синоду. Значение последнего представления его намного возросло потому, что незадолго до этого Патриарх Афанасий назначил его сво­им преемником. В пространной речи к Синоду архиепископ Иерофей благодарил за братский сердечный прием, за оказанную помощь своей церкви, просил у российских иерархов святых молитв о себе и молит­венно желал им всяких спасительных благ.

 

         В память и ознаменование столь продолжительного пребывания дорогого гостя в России Святейший Синод ходатайствовал перед им­ператором о его награждении. Представление Синода было уважено и преосвященный Иерофей 10 апреля 1839 года получил ценную пана­гию. Вскоре после этого он отбыл на Восток.

 

          Во время патриаршества Блаженнейшего Афанасия два серьез­ных для Палестинской Церкви вопроса были разрешены с помощью Святейшего Правительствующего Синода.

 

         На Кавказе во владении Иерусалимского Патриарха было мно­го земли с крестьянами. В имениях было более 10 церквей. Ответственным распорядителем всего этого имущества был назначаемый Патриархом архимандрит. После присоединения Грузии к России на­местники Кавказа Ермолов и Паскевич докладывали в Петербург о многочисленных беспорядках в управлении владениями православ­ных греков. Указывалось, что духовные лица ведут себя недостойно своего звания, а доходы от имений расточаются не но назначению. Чтобы искоренить это зло, оба наместника, один в 1820 году, а другой в 1829 году предлагали отобрать все имения греческих монастырей в казну, а хозяевам ежегодно выплачивать определенную сумму.

 

           Это дело было передано на рассмотрение Синода. Синод выска­зался о предложениях наместников Кавказа неодобрительно. Причи­ны такого суждения Синода заключались в том, что на соответствую­щий запрос Иерусалимский Патриарх выразил желание оставить уп­равление его имуществом по-прежнему. Поэтому наш Св. Синод счи­тал, что "малейшее такого рода прикосновение российской иерархи­ческой власти к делам Церкви Греческой может породить между ею и Церковью Российской холодность в даже несогласие. В предотвраще­ние же дурных примеров со стороны присылаемого в Грузию для уп­равления имениями греческого духовенства и дурного влияния этого духовенства на народ Синод предписал Грузино-Имеретинской Синодальной конторе, чтобы она и сама, и через благочинных монастырей имела ближайшее смотрение за образом жизни и поведением гречес кого духовенства, и о том, что замечено в нем будет предосудительного, принимая в отвращение сего пристойные меры, доносила немедленно Св. Синоду для уведомления патриархов" (71).

          Через четыре года после этого постановления Синода в 1833 году Иерусалимский Патриарх ввиду продолжающихся церковных недоразумений на Кавказе послал Синоду свою просьбу, в которой выражал желание, чтобы "Синод учинил кому следует необходимые распоряжения о прекращении всякого притязания и неустройства, про­изводимого неприязненно к достоуважаемым преимуществам, дарован­ным Всесвятому Гробу" (72).

          Два требования выставляются затем Патриархом: невмешатель­ство местного преосвященного в избрание священников Греческой Церкви в Тифлисе, что должно осуществляться архимандритом-гре­ком, и полная независимость его представителя от церковной и гражданской власти.

 

          После обсуждения этой грамоты в своем заседании 12 января 1834 года Синод постановил, чтобы Экзарх Грузии архиепископ Мои­сей подробно доложил о взаимоотношениях греческого архимандрита Фаддея с кавказскими властями. Одновременно преосвященному Моисею была послана копия письма Патриарха.

 

         "Во исполнение этого предписания Синода, преосвященный Эк­зарх Грузии рапортом от 12 апреля 1834 года отвечал: 1) что ежели Святейшему Патриарху угодно, чтобы местное здешнее епархиальное начальство не участвовало в определении священников для находя­щихся в Закавказском крае греческих церквей, то, дабы греческие цер­кви не остались без священников, надобно или прислать сюда готовых греческих священников, или, с разрешения самого Патриарха, рукопо­лагать здесь во диаконы и во священники: в таком случае определение и увольнение сих священнослужителей и надзор за их поведением предоставить управляющим церковными имениями греческим архи­мандритам, независимо от здешнего епархиального начальства; 2) еже­ли Святейший Патриарх пожелает, чтобы Экзарх Грузии из крестьян, Греческой Церкви принадлежащих, по рекомендации греческих архи­мандритов и других управляющих церковным достоянием в Грузии, рукополагал во диаконы и во священники, в случае нужды, к церквам греческим или в их селениях, то не иначе удостаивать их священнослужительского сана, как на общепринятых всеми епархиальными архи­ереями правилах по строгом испытании их в способностях и достоин­ствах, необходимо нужных к получению сего сана и ежели они будут правильны; 3) и когда таким образом будут производимы и определя­емы священнослужители к греческим церквам и селениям, то не иначе должна быть они и увольняемы от мест своих, как с разрешения Экзар­ха Грузии, а не произвольно оставлять свои должности, как то до-селе водилось; 4) для соблюдения должного порядка следует подчинить белое греческое духовенство благочинию епархиального здешнего на­чальства на том же основании, как управляющие в здешнем краю цер­ковными имениями Греческой Церкви из монашествующих, указом Св. Синода от 6 мая 1829 года в отношении к образу жизни их и поведе­нию поручены Синодальной конторе и благочинным грузинских монастырей (73).

         Мнение преосвященного Экзарха Синодом было послано на от­зыв Патриарху Афанасию, который в письме от 1 апреля 1835 года, отмечая с чувством искреннейшего удовлетворения, что все действия Синода основаны на духе единства и любви к Иерусалимской Церкви, не возражает ни против одного пункта архиепископа Моисея, а во всем "полагаться на братолюбивые чувства Св. Синода и твердо наде­яться, что Св. Синод, взирая на выгоды Иерусалимской Церкви, как на свои и как на выгоды страждущей матери и сестры своей, благоволит иметь постоянное попечение как о неприкосновенности духовных ее преимуществ, так и о том, чтобы Экзарх Грузии не утверждал священ­ников в церкви Святого Гроба без воли и предварительного представ­ления архимандрита" (74).

          Вопрос о кавказском имуществе Иерусалимской Патриархии решен был, следовательно, так, как хотел Патриарх. Синод полностью поддержал права Иерусалимского Патриарха, несмотря на то, что та­кие влиятельные лица, как Ермолов и Паскевич, хотели обратного, по­казав тем самым свое уважение и братскую любовь к Святому Граду. Здесь нужно принять во внимание то обстоятельство, что в то время, когда русский император заявлял о себе как о единственном право­славном монархе, а потому и защитнике святых мест, неудобно было раздражать из-за двенадцати церквей и не так-то уже великих имений Святогробское братство, которое, благодаря обладанию святыми мес­тами, было немалой величиной на православном Востоке.

 

         Описание сношений иерусалимского Патриаршего престола с Русской Церковью было бы не полным, если бы мы не изложили кратко еще один вопрос, весьма важный для Сионской Церкви.

 

          В 1836 году Святогробское братство и Иерусалимский Патри­арх обратились к Николаю I, Святейшему Синоду, а также к Москов скому митрополиту Филарету с посланиями, в которых жаловались на новые постигшие их неприятности, заключавшиеся в том, что иеруса­лимские армяне, имея двух больших покровителей в лице первого ми­нистра египетского паши Богос-бея и начальника султанского монет­ного двора Дуз-Оглы, обманным путем добились султанского фирма­на на починку купола над Гробом Господним. По местному обычаю они после этого должны были считаться хозяевами храма. Кроме того, через посредство Дух-бея и больших взяток армяне получили во вла­дение Елеонскую Гору и разрешение строить на ней монастырь, а так­же султанский фирман, говорящий, что половина Вифлеемского храма, построенного над вертепом Рождества Христова, также должна со­ставлять собственность армян. Последние домогательства армян были логическим завершением их наступательного движения на имуществен­ные права греков.

 

          Пользуясь войнами Турции с Россией, когда Россия не могла оказать никакой помощи православным Востока, а духовенство, в силу политических обстоятельств, должно было замалчивать свои связи с Россией, армяне в 1809 году получили право на часть Вифлеемского храма, а в 1829 году на пещеру Гроба Божией Матери в Гефсимании и право совершать Литургию на Гробе Господнем. Благодаря своим бо­гатствам и связям, армяне хотели лишить греков владения всеми ос­новными святынями. В 1834 году армяне хотели захватить у право­славных Вифлеемский храм. Только энергичное вмешательство рус­ского консула Модема (из Александрии) сорвало их предприятие.

 

          В дополнение к присланным посланиям обер-прокурор Синода написал записку о взаимоотношениях православных и армян в Иеру­салиме. В этой записке предлагалось обратиться через Министерство внутренних дел к Эчмиадзинскому Католикосу всех Армян Иоаннесу и бывшему Католикосу Ефрему, находящемуся на покое, но всеми ува­жаемому, чтобы они обратились к армянам Оттоманской Империи с запрещением борьбы против православных. Позднее через Министра внутренних дел было послано в Эчмиадзин предложение написать послание о мире армян с греками. Католикос Иоаннес в принципе согласился направить армянам такое послание, но замечал, что во гла­ве армянских Патриархатов в Константинополе и в Иерусалиме стоят патриархи, которые считают себя самостоятельными и не признают его своим духовным главой. Поэтому обращение к ним в виде приказаний не даст никакой пользы, он считал, что лучше обратиться по данному вопросу с пастырским посланием. Но дело обернулось иначе, и к по средству армянского Католикоса не пришлось прибегать.

 

         В 1837 году русский посол в Турции Бутенев добился от султана нового фирмана, по которому греки получили все свои святые места. Все греческие преимущества, идущие от Селима I (XVI век), были восстановлены. И даже было разрешено починять священные здания.

 

          Если бы не русское заступничество, то грекам трудно было бы доказать свои права и едва ли бы они добились восстановления своих древних привилегий на владение святыми местами.

 

          "Указанные сношения Иерусалимского Патриарха Афанасия со Св. Синодом ни в чем, очевидно, не отличаются от сношений его предшественника Поликарпа. Патриарх Афанасий прежде всего ви­дит в России такую православную страну, которая и может, и желает оказывать Иерусалимской Патриархии значительную денежную по­мощь, и потому он всячески заботится вместе со Святогробским братством добыть из России побольше денег, чтобы уплатить громадные долги Патриархии, к этой главной цели и направлены по преимуществу все его сношения со Св. Синодом, обер-прокурором Синода и Москов­ским митрополитом. Но, кроме того, Патриарх Афанасий видит в Рос­сии еще такую политическую силу, которая во всякое время может оказать самое могучее воздействие на турецкое правительство в инте­ресах православных иерусалимских греков, почему он и требует от русского правительства помощи и защиты, когда армяне покусились было отнять у греков святые места в Иерусалиме. Об установлении с Св. Синодом и вообще с русским правительством каких-либо иных сношений, на иных каких-либо основаниях, кроме указанных традици­онных, Патриарх Афанасий вовсе и не думает.

 

          Со своей стороны и русский Св. Синод относится к Иерусалим­скому Патриарху тоже в прежнем традиционном духе: Св. Синод вся­чески старается выполнить то, о чем его просят иерусалимские патри­архи, не внося и не думая вносить в эти отношения что-либо от себя, не думая давать им какую-либо иную постановку, нежели какую дают им иерусалимские патриархи, так что инициаторами всех этих сношений всегда были патриархи, а не Синод, который, так сказать, только отве­чал на те вопросы, какие задавались ему из Иерусалима. А между тем с начала сороковых годов, т.е. еще при жизни Патриарха Афанасия, обстоятельства заставили и наше правительство, и Св. Синод поста­вить свои отношения к Иерусалимской Патриархии значительно ина­че, нежели как они сложились ранее" (75).

          По соображениям чисто политического характера интерес к Ближнему Востоку, как уже говорилось, стал возрастать. Русское прави­тельство стало искать новые пути, чтобы как-то упрочить там свое вли­яние. В целях изучения этого вопроса в 1838 году в Палестину отпра­вился камергер А.Н.Муравьев. Ознакомившись с состоянием полити­ческой и церковной жизни в Сирии и Палестине, он предоставил в Министерство иностранных дел свой доклад, в котором, помимо раз­ных предложений относительно упорядочения там гражданской жиз­ни, высказал некоторые мнения по церковным вопросам. "Как фран­цузские короли объявили себя покровителями всех франков, поселив­шихся на Востоке, - писал он, - и всех католических общин, хотя в большинстве монахи только их единоверцы, но не подданные, было бы справедливо и благоприятно для восточных дел, если бы русский им­ператор удостоил принять под свое особое покровительство святые места, хотя бы только храм Гроба Господня, пещеру Богородицы в Гефсимании и Вифлеемскую церковь. Речь идет не о греческой райе, духо­венстве или мирянах, а только о священных зданиях, что гораздо скром­нее притязания Франции покровительствовать всем католикам вооб­ще, к какой бы нации они ни принадлежали. Тем не менее распределе­ние святыни между разными вероисповеданиями должно было бы ос­таваться в теперешнем положении". На этом не ограничивались меры, которые считал нужным провести в жизнь А.Н.Муравьев. Как истин­ный патриот своего отечества, он хотел видеть и свое русское духовен­ство в Святом Граде равноправным со всеми исповеданиями. Поэтому в своем докладе он продолжал: "Необходимо получить от султана маленькую мечеть (Сионскую) Тайной Вечери и Сошествия Святого Духа, бывшую раньше христианским монастырем, в виде дара или приобретения. Нельзя далее терпеть, чтобы безбожные турки или арабы оскверняли безнаказанно место, где наш Спаситель произнес: "Пиите от нея вси, сия есть Кровь Моя Нового Завета", и где Дух Святой сошел на апостолов. Эта мечеть, прежняя церковь, называлась в пер­вые века матерью всех церквей, ибо там было установлено первое иеру­салимское епископство в лице Иакова брата Господня. Как только эта мечеть будет в наших руках, она может быть сделана местопребывани­ем Русской Миссии, состоящей из архимандрита и нескольких мона­хов и назначаемой вновь каждые три года по примеру католиков. Хотя наши паломники, приходящие в Иерусалим, могут говеть у своих гре­ческих единоверцев, но наша великая нация очень плохо представлена этими паломниками низкого происхождения, очень невежественными и иногда безнравственными. Служение происходит очень редко на славянском языке, без всякой торжественности и даже беспорядочно. Желательно, однако, чтобы имя Христа славилось достойным образом в месте Его страдания православными христианами в сравнении с ла­тинянами, которые отличаются в Иерусалиме торжественностью служб и тем внушают невольное к себе почтение. Легко найти достойного архимандрита, который охотно возьмется за эту святую миссию, и присутствие его там будет очень полезно как в политическом, так и в религиозном отношении, потому что он мог бы иметь благотворное влияние на наших единоверцев и распространять среди них свет и нужные познания, оставаясь в сношении с нашей Миссией в Констан­тинополе и нашими консулами.

 

          Если, к несчастью, мы не в состоянии будем вырвать из рук не­верных святыни Тайной Вечери, местопребывание архимандрита дол­жно быть перенесено в укрепленный монастырь Креста, находящийся в двух верстах от Иерусалима и принадлежащий грекам, которые охотно уступят нам его с этой целью, и во всяком случае не следует пренебре­гать этим прекрасным монастырем, по красоте церкви и обширному помещению весьма пригодным для паломников, руководство которым, как и всеми русскими монахами, живущими в Иерусалиме, должно быть поручено архимандриту.

 

         Так как после посещения России архиепископом Фаворским во всех наших соборах установлены кружки, в которые опускают подая­ния на Гроб Господень и сбор этот ежегодно доходит до 40 тыс. руб. ассигнациями, часть этих подаяний можно было бы расходовать на поддержание Иерусалимской Миссии, особенно, если она поместится в мечети Тайной Вечери, которую придется переделать на церковь. Ос­тальная часть кружечного сбора могла бы получить свое первоначаль­ное назначение на Гроб Господень, но не иначе, как проходя через руки нашего архимандрита. Распределение этих денег возвысило бы наше­го архимандрита.

 

          Для усиления его влияния хорошо было бы, если бы он устроил в своем монастыре маленькую начальную школу для детей православ­ных греков и арабов Иерусалима и Вифлеема. В ней можно было бы преподавать катехизис, языки греческий и русский, а также начатки географии и арифметики.

 

          Наконец наша Миссия в Константинополе могла бы внушить Фаворскому архиепископу, назначенному преемником Иерусалимско­го Патриарха, чтобы он после смерти теперешнего Патриарха поселил­ся в Палестине, доверив свои константинопольские дела Экзарху, которого он мог бы иногда навещать. Это подняло бы на Востоке досто­инство Иерусалимского престола и оказало бы благотворное влияние на остальных патриархов Александрийского и Антиохийского" (76).

         Здесь мы видим, как впервые государственный чиновник выска­зывает мысль о необходимости постоянного пребывания в Иерусали­ме русских монахов во главе с архимандритом, составляющих Духов­ную Миссию. Но прежде чем Миссия была учреждена, предстояло еще пройти ряду лет. Задержка в осуществлении благого намерения А.Н. Муравьева могла произойти от двух причин. Министерство иностран­ных дел считало ненужным до времени приобретение мечети Тайной Вечери. Если бы русским удалось купить у турок мечеть, то этому примеру наверняка последовали бы и католики. Такая продажа могла бы возбудить доходящий иногда до дикости фанатизм мусульман и осложнить и без того сложные взаимоотношения религиозных групп в Палестине. Кроме того. Константинопольское посольство было про­тив учреждения Духовной Миссии в Иерусалиме. Ввиду того что од­ной из побудительных причин к организации Миссии было духовное руководство паломниками, а о них уже писалось, что греки предоста­вили им два монастыря для проживания, посланник Титов писал в Министерство иностранных дел: "Два монастыря предоставлены на­шим паломникам. Для служения там Литургии на славянском языке впредь достаточно будет, если среди наших поклонников явятся ду­ховные лица, соединяющие образование и нравственные качества, нуж­ные чтобы с пользой служить среди своих соотечественников. Но не менее существенно избегать, чтобы эта привилегия не привела к огра­ничению русских священников в Иерусалиме от греческих, ибо их еди­нение там должно составлять силу. Может быть достаточно было бы по соглашению с местным духовенством установить дни, когда рус­ские священники могли бы служить в той или другой церкви во время пребывания в Иерусалиме наших паломников" (77).

          Как бы то ни было, но открытие Миссии в Иерусалиме пока отдалялось, хотя интерес к Востоку возрастал, и правящие круги России чувствовали необходимость изменения своих отношений с Восто­ком и по церковной линии. Сама жизнь настойчиво требовала этого. В июне 1842 года вице-канцлер Нессельроде подал на импера­торское имя доклад, в котором писал, что в данный момент Правосла­вие в Палестине находится в бедственном положении. Влиянием и частым вмешательством Константинопольского посольства до некото­рой степени оно ограждено от своевольных притеснений турок. Но кроме мусульман, которые за последнее время относились к право­славным терпимо, Православие страдает как от католиков и протестантов, стремящихся к поглощению в свои недра православных, так и от недостатка нравственных и материальных средств, чтобы противо­стоять атаке католическо-протестантской агрессии. Поэтому "при об­суждении мер, — писал Нессельроде, — какие могли бы быть приняты со стороны русского правительства для поддержания Греческой Церк­ви, признавалось небесполезным присутствие в Иерусалиме благона­дежной и образованной особы из российского духовенства. Мысль эта доныне осталась без действия из опасения, чтобы не возбудить опасе­ний порты и зависти других христианских держав, но теперь приведе­ние ее в исполнение становиться более и более необходимым, в особен­ности со времени назначения в Иерусалиме протестантского епископа и при настоящих действиях американских миссионеров.

 

          Польза, какая могла бы произойти от присутствия русского ду­ховного лица в Иерусалиме, состояла бы в следующем: 1) ему по сану своему удобнее, чем светскому человеку, можно было бы вникнуть во все обстоятельства, касающиеся Православной Церкви; 2) сим оказано было бы греческому духовенству соучастие единоверной Российской Церкви; 3) греческое духовенство получило бы через то одобрение и нравственную опору; 4) российское духовное лицо могло бы быть бли­жайшим посредником между Св. Синодом и иерусалимским духовен­ством, передавать оному советы и внушение для пользы Православной Церкви, иметь хотя бы поверхностное наблюдение за полезным упот­реблением собираемых в России для Святого Гроба Господня сумм и т.п.

 

           Но нельзя не сознаться, — оговаривался далее вице-канцлер, -что гласное отправление духовного лица в Иерусалим имеет также свои неудобства, которые могут проистекать из разных политических соображений, а отчасти от недоверчивости и личных видов греческого высшего духовенства. А потому на первый случай можно было бы ограничиться мерою, так сказать, испытательною. С сею целью надле­жало бы избрать кроткого, благоразумного, надежного иеромонаха или архимандрита, но никак не выше сего сана, и отправить его в Иеруса­лим в качестве поклонника. По прибытии туда он мог бы, исполняя все обязанности богомольца, стараться снискать доверие тамошнего духовенства, постепенно вникать в положение Православной Церкви, сообразить на месте, какие всего удобнее принять меры к поддержанию Православия, доносить о том русскому правительству и через посредство консула нашего в Бейруте по руководству сего последнего делать при случаях некоторые полезные внушения греческому духовенству от собственного своего имени и с братской любовью, стараясь при том убедить его в благочестивом соучастии высочайшего двора к едино­верцам нашим.

Когда же опыт укажет, что пребывание русского агента из ду­ховных может действительно принести существенную пользу Право­славной Церкви, тогда, смотря по обстоятельствам, можно будет про­длить его там пребывание под каким-либо благовидным предлогом и снабдить более положительными наставлениями касательно дальней­шего образа действий. До того же времени необходимо, чтобы он во всем совещался с нашим консулом, ибо ему больше известны политические обстоятельства, с какими надлежит согласовать и духовные дела" (78).

          При даже поверхностном чтении этого документа сразу бросает­ся в глаза его неопределенность. С одной стороны говорится, что с точки зрения международных отношений наступило благоприятное время для посланничества ко Гробу Господню представителя Русской Церкви ("в особенности со времени назначения в Иерусалиме протес­тантского епископа"), с другой стороны этот представитель Св. Сино­да едет под какой-то личиной простого богомольца, скрывая от всех подлинное свое лицо. То посылаемая "духовная особа" должна войти в доверие к местному духовенству и даже помогать ему советами, то этого же самого духовенства боятся, как бы оно не узнало, что в Иеру­салиме официальный представитель братской Русской Церкви, так много сделавшей для Святого Гроба. Да и как мог быть простой паломник даже в сане архимандрита посредником между двумя поместными цер­квами, как предполагает Нессельроде. В начале доклада говорится, что все это предприятие устраивается ввиду того, что Православию на Востоке грозит гибель, а конец доклада определяет русского архиман­дрита или иеромонаха каким-то шпионом, подручным у проэллинистически настроенного Бейрутского консула, без разрешения которого посланник Св. Синода не мог ступить шагу. Несмотря на всю, можно сказать, нелепость принципов положения на Востоке русского послан­ца, эти самые принципы и в дальнейшем ставятся испытательной про­бой всего этого предприятия. Если опыт удастся, и будет от него польза, то пребывание русского священника можно будет продлить под благо­видным предлогом (!?). Как боялись в Петербурге, что скажут на За­паде даже о таком ничтожном деле по сравнению с западной пропа гандой на Востоке. Неужели не чувствовали высшие государственные чиновники унизительности для России таких полумер!? Может быть и чувствовали это, но к естественным опасениям дипломатического ха­рактера прибавлялись энергичные возражения Константинопольского посольства против развития инициативы со стороны церкви в церков­ных же делах в святых местах. Унизительное положение церкви, под­чиненной государственным чиновникам, которые смотрят на нее как на некий придаток, иногда только нужный для достижения определен­ных целей, в деле организации нашей Миссии в Иерусалиме получило лишнее подтверждение.

 

           Профессор Каптеров утверждает, "что каких-либо серьезных причин посылать в Иерусалим духовное лицо скрытно в действительности вовсе не было: тайна этой посылки, как увидим, ни для кого не была тайною, а тем более для самого греческого духовенства, она толь­ко без нужды ставила в ложное положение само посылаемое лицо, которое по необходимости вынуждено было являть из себя обычного богомольца в то время, когда все соприкасавшиеся с ним и заинтересо­ванные в этом деле лица прекрасно знали, что оно нарочно и с особы­ми целями послано нашим правительством.

 

          Понятно также, что не было никаких серьезных причин духов­ное лицо, посланное для изучения и, пожалуй, упорядочения церковных дел в Палестине, ставить в исключительную зависимость и подчи­ненность нашим дипломатическим агентам, а не Св. Синоду" (79). С мне­нием профессора невозможно не согласиться.

 

          Однако резолюцией Николая I доклад Нессельроде становился жизненной программой. После царского утверждения этого доклада вице-канцлер направил его обер-прокурору Синода для исполнения. Мнения же самого Св. Синода никто не заботился спрашивать.

26 июня 1842 года Св. Синод своим постановлением для испол­нения этого поручения назначил архимандрита Порфирия (Успенско­го), настоятеля посольской церкви в Вене. Такое назначение объясня­лось тем, что архимандрит Порфирий хорошо знает греческий язык и приобрел опыт в обращениях с нерусскими православными христиа­нами за границей.

 

          После извещения о таком решении Синода архимандрит Пор­фирий прибыл 11 октября 1848 года в Петербург, где 4 ноября состоялось синодальное о нем постановление: "Предстоящее отправление архимандрита Порфирия в Иерусалим в качестве поклонника и в ви­дах обнаружить настоящие нужды Православия в Палестине и установить посредство между греческим духовенством и духовным началь­ством в России и ближайшее наблюдение за действительным употреб­лением в пользу Православной Церкви в тамошних местах пожертво­ваний предпринимается ныне в виде временной меры, обращение кото­рой в постоянную будет зависеть от открытий и плодов, какие окажут­ся но испытании оной" (80). Далее говорилось о том, что нужно будет снабдить архимандрита Порфирия инструкцией и дать ему на содер­жание три тысячи рублей серебром в год.

 

          Дневник отца архимандрита повествует, сколько горьких минут пришлось ему пережить в Петербурге, где целые полгода он жил из-за чиновничьей волокиты. Несмотря на то, что командировка его была и важная, и почетная (ведь это был первый случай, когда официальный церковный представитель России, хотя и "секретный", выезжал на по­клонение Гробу Господню), отношение к "паломнику" или было часто холодное или насмешливое, а иногда враждебное. Получилось, что хотя назначал отца Порфирия Синод, но Синоду он в то же время как бы не подчинялся, а был в ведении Министерства иностранных дел. Задерж­ка его отправления в Турцию была вызвана тем, что в это время во взаимоотношениях России и Турции возникло некоторое напряжение, и одно время ожидался даже разрыв дипломатических отношений. Но все обошлось благополучно. Снова началась подготовка архимандри­та к отъезду. Необходимо было получить всевозможные инструкции и консультации. Несколько раз встречался о.Порфирий с директором азиатского департамента Министерства иностранных дел Сенявиным, были встречи и с Константинопольским посланником Титовым. Их наставления повторяли только в расширенном виде принципы графа Нессельроде, настойчиво советовали они не быть зря докучливым в разговорах с греческим духовенством, стараться узнавать все необхо­димые сведения незаметно для собеседника и всемерно стараться дер­жаться свободнее и проще, не окружаться никакой таинственностью. Будучи слугой двух господ. Св. Синода и Министерства иност­ранных дел, архимандрит Порфирий иногда получал указания прямо противоположные. Так, обер-прокурор рекомендовал ему стараться внедрять в православных школах Востока русские учебники, переве­денные на местные языки, дипломаты считали, что неполезно навязываться со своими книгами. Обер-прокурор предписывает архиманд­риту Порфирию писать в Синод как можно чаще. Министерство ино­странных дел категорически запрещает писать в Петербург до оконча­ния командировки. Важный вопрос о признании Афинского Синода, объявившего церковную автокефалию Эллады, Русской Церковью по настоящему оставался неразрешенным, так как при разговоре с графом Протасовым, обер-прокурором Синода, когда о.Порфирий спро­сил, что сказать о мнении Св. Синода по этому вопросу, то получил ответ, что нужно узнать мнение Министерства иностранных дел. На замечание же, что это дело Синода и богословов, а не дипломатов, он получил отповедь, что это дело не Синода, а государя. В конце концов было приказано сказать, что Русский Синод думает также об этом деле, как и Константинопольский Патриарх с Синодом. Точную инструк­цию так и не дали о.Порфирию в Петербурге, сказав, что он получит ее в Константинополе в посольстве. Снова подтверждали архимандриту его зависимость от русских дипломатов на Востоке, предписав по при­езде в Турцию сначала ехать не в Иерусалим, а в Бейрут к консулу Базили для получения соответствующих наставлений. По окончании же послушания он должен будет в Константинополе писать свой док­лад о положении Палестинской Церкви, предварительно в черновике показав его константинопольскому посланнику, чтобы согласовать с ним свои впечатления.

 

          Получив прогонные деньги, архимандрит Порфирий выехал 22 мая 1843 года из Петербурга в Одессу, чтобы из Одессы при начале паломнического сезона плыть дальше в Святую Землю, а до этого ему было указано жить в Одессе при архиерейском доме и расширять познания в новогреческом языке. 20 сентября того же года он отплыл из Одессы, а 22 сентября уже был в Константинополе.

 

         Негостеприимно приняло Константинопольское посольство "дип­ломата-паломника". Несмотря на известия из Петербурга от послан­ника Титова и обер-прокурора Протасова, даже квартира для него не была приготовлена, из Петербурга ни инструкции, ни денег для него не было прислано.

 

           В то же время бейрутский консул Базили, оказавшийся случай­но в Константинополе, сказал отцу архимандриту, что Иерусалимский Патриарх и его окружение знают о его назначении и боятся контроля с его стороны. После немалых проволочек со стороны драгомана по­сольства князя Ханжерли архимандрит Порфирий представился, на­конец, патриархам Иерусалимскому и Константинопольскому. С Иеру­салимским Патриархом и его заместителем, кроме обмена любезностя­ми, иных разговоров не было, а у Константинопольского Патриарха, между прочим, касались отношений с западными инославными испове­даниями. Одно только было ясно, да и греки не особенно таили этого, что они знакомятся с архимандритом Порфирием как с представите­лем Синода. Вторичный визит к ним не дал ничего нового. Такими же бессодержательными были визиты отца архимандрита к пребывающим на покое константинопольским патриархам Григорию VI и Констан­тин) I, который в то время был уже Синайским архиепископом. При­чем, посещая Патриарха Григория, неизвестно почему, по настоянию посольства он назывался молдавским архимандритом. Посещение двух училищ Куручесменского и Халкинского также оставили невыгодное о себе воспоминание, так как не чувствовался в них религиозный дух, хотя в преподавании участвовали и духовные лица. В разговорах при нескольких свиданиях с Базили архимандрит узнал о теневых сторо­нах церковной жизни Сирии и Палестины: Патриарх Афанасий слабо­вольный человек; Константинопольская Патриархия не любит архи­епископа Иерофея Фаворского и ждет смерти Патриарха Афанасия, чтобы подчинить Иерусалимский Престол, назначив своего ставленни­ка; долги Святогробского храма почти все оплачены, доходы там очень большие, а никакого училища не заведено; консул считает, что распри духовенства разных исповеданий основаны на политической почве; турки иногда потворствуют такому разобщению христиан. О протестантах Базили сообщил, что их епископ в Иерусалиме не пользуется успехом. Кроме этих разных сообщений, архимандрит узнал от посольского духовенства, что сам консул Базили не пользуется авторитетом, так как его драгоман, маронит по исповеданию, покровительствует католи­кам и униатам, имея влияние на самого консула.

 

          С такими первыми нерадостными впечатлениями, так и не дож­давшись из Петербурга инструкции, в сопровождении иеродиакона Григория, состоящего при Константинопольской посольской церкви, 15 октября наш путешественник отбыл из Константинополя и направил­ся в Сирию.

 

          Прежде чем начать изложение путешествия отца архимандрита, необходимо познакомиться с этой незаурядной личностью, с этим са­моотверженным деятелем Русской Церкви. Хотя и не столь высокого положения среди иерархии своей церкви достиг он впоследствии, но его поездки на Восток послужили укреплению и расширению связей между Русской Церковью и Восточными патриархами. В этом его бес­ценная заслуга, так как в своих докладах он сумел доказать, что Рус­ская Церковь обязательно должна иметь свое представительство там, где средоточие всех христиан, чтобы она оказывала поддержку Право­славию, живущему около колыбели христианства.

 

         Наш паломник, архимандрит Порфирий, родился в городе Костроме, в семье соборного псаломщика. Юный Константин Успенский (мирское имя архимандрита Порфирия) до своего совершеннолетия шествовал по жизни, как и все происходящие из духовного сословия, проторенным предшественниками путем: духовное училище, потом се­минария. Окончив в родной Костроме семинарию в 1824 году, он один год был преподавателем греческого языка в Макарьевском Духовном училище. В 1825 году Константин Александрович поступил в Петер­бургскую Духовную академию, которую окончил через четыре года -в 1829 году. Перед окончанием академии Константин Успенский на двадцать пятом году жизни принимает монашеский постриг с именем 11орфирия, а вскоре нового инока рукополагают в иеродиакона и иеро­монаха.

 

         По окончании академии молодой монах получил степень канди­дата богословия с правом получения степени магистра после годичной работы в должности учителя. Поэтому 9 ноября 1829 года иеромонах Порфирий назначается преподавать Закон Божий во 2-й кадетский корпус. Ровно через год, 9 ноября 1830 года, он удостоен был степени магистра. 2 сентября 1831 года иеромонаха Порфирия переводят в Одессу законоучителем Ришельевского лицея, где он вскоре становит­ся членом правления Лицея и цензором при Одесском цензурном ко­митете. 4 марта 1833 года иеромонах Порфирий награждается каби­нетным золотым наперсным крестом, в 1834 году его определяют на­стоятелем Одесского Успенского монастыря с возведением в сан ар­химандрита. В том же году Киевская Духовная академия избрала его своим корреспондентом. Благодаря такому расширению круга своих обязанностей, о.Порфирий в 1835 году отказался от должности цензо­ра, но облегчения в работе от этого не получил, так как вскоре же последовало его новое назначение членом Одесского Статистического Комитета, а через два года о.Порфирий становится присутствующим в Херсонской Духовной Консистории. 1 января 1838 года после преоб­разования Ришельевского лицея архимандрит Порфирий - профессор лицея по кафедре Богословия, Церковной Истории и Церковного Права. Через полгода после получения звания профессора в июне 1838 года о.Порфирий вынужден был оставить преподавание в лицее из-за назначения ректором Херсонской семинарии.

 

          Благодаря службе в учебном духовном ведомстве о.Порфирий предпринимал продолжительные и дальние путешествия. Так, по слу­жебным делам в 1836 году он посетил Крым и около того же времени Бессарабию. В Одессе у о.Порфирия завязываются знакомства со многими тамошними жителями, среди которых он приобрел близких друзей и благорасположенных людей, среди них в особенности следу­ет отметить известного своими связями с Востоком А.С.Срудзу (81). Не долго пришлось потрудиться молодому ректору на ниве духовного просвещения. В ноябре 1840 года новое назначение настоятелем по­сольской церкви в Вене заставляет сто покинуть не только Одессу, но и пределы Отечества.

 

          Во время своей службы при посольстве в Вене о. Порфирии объез­дил все Далматинское побережье Адриатического моря, описывая при этом очень подробно свои впечатления.

 

           Получив вызов из Св. Синода, о. Порфирии прибыл в Петербург в октябре 1843 года. Далее его судьба нам уже известна и мы теперь мысленно примемся с ним путешествовать по Ближнему Востоку.

 

          Прибыв благополучно 23 октября в Бейрут, без задержки напра­вился архимандрит Порфирии в Дамаск, чтобы видеть Антиохийского Патриарха Мефодия. При первой же встрече Патриарх начинает отцу Порфирию излагать жалобы на свои невзгоды, которые общи с Иерусалимской Патриархией: борьба с католиками и униатами, нехватка денег, недовольство консулом Базили. Вскоре по прибытии в Дамаск начались разъезды "российского соглядатая" по всей Сирии. Он посе­щает монастыри, города и деревни с их православными храмами, много беседует со встречающимися людьми. Часто болит сердце благочести­вого архимандрита, когда он видит в храмах Божиих нечистоту и мер­зость запустения, а служителей православных алтарей даже в святи­тельском сане небрежных и холодных к своему долгу (82).

           Возмущается о.Порфирии как гражданин своего Отечества и тем, что консул Базили действует в ущерб русским и православным инте­ресам (83). При посещении немногочисленных училищ обращает он вни­мание на небрежность в религиозном воспитании, а также примечает, что даже при небольшой поддержке России школы в Сирии могут развиваться и оказывать свое влияние на молодое поколение. Между тем, Русское консульство совсем не помогает школам. Помимо таких заметок, относящихся к его служебной командировке, он питает свои любознательность обозрением развалин храмов, городских стен, древ­них надписей, записью местных обычаев. Посетив многие сирийские и ливанские поселения, через Хайфу и Яффу и далее обычной для паломников дорогой архимандрит Порфирии добрался до Иерусалима 20 декабря того же 1843 года.

 

          В Иерусалиме навстречу ему за городские стены вышли гречес­кие архиереи, архимандриты, много русских паломников и различные посторонние лица. Все это показывало, что приезда замаскированного представителя России не только ждали, но и готовились к нему. При этой встрече он получил приглашение жить в Патриархии. Досадуя на все, архимандрит Порфирии отказался от этого предложения и напра­вился для жительства в Феодоровский монастырь, предназначенный для русских пилигримов.

 

         После взаимных визитов с патриаршими эпитропами — митро­политом Петроаравийским Мелетием и архиепископом Лиддским Кириллом новый паломник выехал в Вифлеем, чтобы встретить Рожде­ство Христово на том месте, где совершилась эта "великая благочестия тайна".

 

          В Вифлееме через посредство сопровождающего его иеродиако­на Григория он узнает, что члены Иерусалимского Синода наложили друг на друга проклятие, если кто из них вздумает изменить тайнам их управления и жизни и объявит их русскому архимандриту (84). По при­езде из Вифлеема началась его палестинская жизнь с постепенным знакомством со святынями, людьми и нуждами всего этого края.

 

          Только более чем через месяц по приезде в Иерусалим о.Порфи­рии получил письменную инструкцию, которой он должен был руко­водствоваться во время своего пребывания на Востоке. Параграфы инструкции ничего нового не говорили архимандриту. Это было по­вторение устных указаний, ново было только то, что были определены его отношения с инославным духовенством. "Обнаруживая христиан­скую любовь к своим единоверцам, — говорилось в девятом парагра­фе инструкции, - простирать ее и к людям чужих исповеданий. Не входя в особую короткость с армянскими и католическими священни­ками, с англиканским епископом и т.д., изъявлять однако же сим ли­цам, если встретится благоприятный случай, вежливость, происходя­щую от сердца, и тем доказать, что наше духовенство умеет быть твер­дым в своей вере без ненависти к чужим" (85).

           Сбитый с толку противоречивыми и многословными наставлени­ями министерства и посольства, он заранее был склонен относиться ко всему подозрительно и с боязнью. Он чувствовал необходимость ис­кать всюду врага и всему не доверять. Его инкогнито раскрыто. Это его смутило. Смутились его странным отношением к ним и иерусалим­ские греки. Итак, с первого же дня предубежденные друг против друга архимандрит Порфирии и греки становятся в отношения натянутые и ложные. Иностранные консульства и миссионеры относятся к архи­мандриту также враждебно и распускают о нем ложные слухи. Так, французский консул уверил Иерусалимского губернатора, что архи­мандрит Порфирий назначен в Иерусалим консулом. Паша запраши­вает об этом Святогробцев. Те отвечают, что архимандрит простой по­клонник. О назначении его в Иерусалим было напечатано даже во французских газетах.

 

          Таким образом, вокруг архимандрита Порфирия образовалось враждебное настроение, которое ему предстояло побороть во что бы то ни стало, чтобы двинуться к своей цели" (86).

          Много путешествует о.Порфирий. За сравнительно небольшой период пребывания в Святой Земле он объехал почти всю Палестину. Его знакомства были обширны: вся высшая православная иерархия и многие рядовые священники свободно стали приходить к нему и де­литься своими различными церковными неполадками. Его сердечное сочувствие и братское ко всем отношение постепенно растопило лед недоверия, и все греки почувствовали, что перед ними не шпион, фиксирующий их недостатки, а христианин, который желает добра всему Патриархату. Добрые отношения сложились у о.Порфирия даже с Армянским Патриархом, у которого он неоднократно бывал и беседо­вал от сердца к сердцу.

 

          "Человек кабинетных занятий, большой прямоты и искренности, он не был способен к той тонкой дипломатической игре, какую играть его заставляют. Архимандрит слаб в дипломатическом искусстве. Он часто доверчив, как дитя, греки без кабинетных размышлений, а на практике, на каждом шагу оказываются гораздо лучшими дипломата­ми, чем он со всем своим образованием и умом. Однако вряд ли и нужна была Порфирию эта способность. Все, что он успел достигнуть за свое путешествие в Иерусалим, он достиг своей сердечностью, правдивостью" (87). Чем больше вникал архимандрит в интересы Иерусали­ма, чем больше входил в сношения с греками, тем все меньше и мень­ше становилась неприязнь к нему со стороны греков. Они его опаса­ются, но уже не так, как прежде.

 

           Каждый день пребывания в Иерусалиме или в ином другом ме­сте открывал глаза отцу Порфирию на какие-либо отрицательные яв­ления в церковной жизни края. Так постепенно перед ним выяснялись многочисленные язвы Палестинской Церкви, описанные нами уже в начале работы. К определенному выводу пришел отец архимандрит: если не будет оказана как материальная, так и моральная помощь Церкви и в Палестине, и в Сирии (ибо нужды обеих Церквей были совер­шенно одинаковы), то Православию грозит опасность быть постепенно поглощенным католицизмом и протестантизмом.

 

           Такой моральной поддержкой Восточным патриархам со сторо­ны Русской Церкви, по мнению Синодального представителя, было бы учреждение постоянной Русской Духовной Миссии в Иерусалиме.

 

           По мысли о. Порфирия, Русская Духовная Миссия должна быть учреждена на Елеонской Горе или в Крестном, или в Ильинском мона­стырях. (Почему о.Порфирий останавливает свой выбор на Елеоне, нигде никаких пояснений нет, но вероятно, он основывался на том, что каменный отпечаток стопы Спасителя на месте Вознесения на Елеоне показывает, что Лик Возносившегося Господа был обращен на север, куда как бы и послано было благословение при Вознесении. Так как Россия находится от Палестины прямо на Север, то естественен был вывод, что это благословение послано России, значит и представитель­ство Русской Церкви должно быть около этого места). Устройство русского монастыря на Елеоне, как и покупка места там же, по мысли о.Порфирия, должны были произвестись на добровольные пожертво­вания в России. О.Порфйрий считал, что Русская Духовная Миссия в Иерусалиме должна быть: 1) для видимого единения церквей Иеруса­лимской, Антиохийской и Российской и для взаимных известий; 2) для наблюдения за расходами денег, высылаемых из России; 3) для на­блюдения за русскими поклонниками; 4) для снабжения всех сельс­ких церквей Сирии и Палестины иконами. При Миссии должны быть иконописцы и школа иконописания; 5) для принятия и отсылки пода­яний из России в назначенные места, ибо теперь этого не делают; 6) для наблюдения, где в каких деревнях арабы обращены в магометан­ство из христиан и где они помнят прежнее христианство, где имеют почитание к святым нашим и пр., дабы при будущем торжестве Право­славия начать с этих деревень миссионерство и обращение в христиан­скую веру; 7) для подаяния полезных советов при устройстве школ народных и семинарий, и академии в самой Патриархии.

 

          Как видим, отец архимандрит предполагал включить в обязан­ности Миссии не только заботу о паломниках, но ставил перед ней более широкие задачи. Даже вообще паломнический вопрос проходит у него как бы между прочим. Цель организации Миссии была, по его мнению, одна — поддержать расслабленную Восточную Церковь, спа­сти Православие от конечной гибели.

 

         Нельзя не подивиться той проницательности, которую архимандрит Порфирий обнаружил в этом перечне предполагаемых мероприятий. В такой короткий срок он успел подметить все наиболее суще­ственные язвы на теле Восточной Церкви вообще и Иерусалимской в частности. Но поставив так много целей, архимандрит Порфирий не забывает и самой главной — заботы о местной пастве. Он видит, что ей необходимо дать образование и тем предотвратить шатание в вере (88).

Греческое духовенство к мысли о постоянном пребывании в Иерусалиме Русской Миссии было настроено весьма отрицательно.

          В разных разговорах с о.Порфирием и даже с сопровождающим его иеродиаконом Григорием Святогробцы старались узнать, зачем приехал архимандрит, какие последствия будут от этого визита, при этом прибегали и к различным каверзным вопросам, при удобных слу­чаях подчеркивая бесполезность создания Русской Миссии в Иеруса­лиме.

 

         Такая боязнь присутствия около Гроба Господня единоверного русского духовенства объясняется просто. В дневнике о.Порфирия описан разговор его с монахом Анфимом, имевшим большое влияние в Святогробском братстве. В этом разговоре монах Анфим говорит, что "назначение сюда Духовной Миссии едва ли было бы полезно. Ибо, если случится какая-либо размолвка между греческим и русским духовенством, то от этого произойдет соблазн в народе, пожалуй враги или чернь будут говорить, что русские или греки — еретики, не соглас­ны между собою во мнениях и правилах. При том, в случае какого-либо переворота политического, например, в случае войны России с Турцией, падет подозрение и даже гонение на духовенство Гроба Господня (89).

          Но не все греки так относились к предполагаемой Русской Ду­ховной Миссии. Были среди них, хотя и не многие, горячие приверженцы Русской Церкви. Болея душой о недостатках своих собратьев и не видя возможности оздоровления церковной жизни своими силами, они с нетерпением ждали появления нашей Миссии в Иерусалиме, ибо надеялись, что тогда волей неволей придется многим очнуться от внут­реннего застоя.

 

           Подошло между тем время архимандриту Порфирию уезжать из Иерусалима. Перед отъездом его оказалось, что лично к нему Иеруса­лимский Синод питал уже не недоверие, а симпатии. Так, 3 августа 1844 года при полном собрании Синода Патриарший Наместник воз­ложил на него золотой наперсный крест с частицей Животворящего древа на фиолетовой ленте. Это высшая награда в Иерусалимском Патриархате. Через несколько дней после этого, 7 августа, архиманд­рит Порфирий покинул Иерусалим и направился в Константинополь.

 

           В Константинополе ему предстояло написать свои отчеты о поез­дке. Но там дело сложилось так, что о.Порфирию пришлось принять живое участие в делах Иерусалимского Патриарха и оказать ему ус­лугу в отстаивании его древних преимуществ.

 

           Вскоре после его приезда в Константинополь скончался Патри­арх Афанасий. Константинопольские греки-фанариоты решили под­чинить своему влиянию Иерусалимский Патриархат. Они добились, что назначенный Патриархом Афанасием его преемник архиепископ Фаворский Иерофей не был признан турецким правительством. В Константинополе хотели поставить Иерусалимского Патриарха по своему усмотрению, а потом уже назначать и увольнять патриархов. Достичь этого было нетрудно, так как Александрийский и Антиохийский престолы были уже в таком подчинении у Фанара, а Константино­польский Патриарх был в Турции официально признанным главой всей "райи" (православного населения Оттоманской империи).

 

            Архимандрит Порфирий объяснил Русскому посольству опас­ность положения для Палестинской Церкви и посольство вмешалось в это нарушение древней традиции. В своем заявлении Турецкому Ми­нистерству иностранных дел посольство заявило, что "Иерусалимский Патриарх есть Патриарх не одной церкви Палестинской, но и всего христианского мира, и поэтому, если дать право Константинопольско­му Синоду избирать Патриарха, то и Российскому Синоду надобно будет уступить подобное же право, тем более, что Иерусалимское Пат­риаршество содержится имениями Молдавии и Валахии, кои находят­ся под покровительством России" (90). Порте пришлось посчитаться с таким энергичным вмешательством русских, и план фанариотов не прошел в жизнь. Но Патриархом все же не был избран Иерофей за якобы прорусское направление. Патриархом Иерусалимским Святогробское братство избрало архиепископа Лиддского Кирилла.

 

         Два месяца прожил в Константинополе архимандрит Порфирий, составляя описание положения Православия в Сирии и Палестине. Его мысли и впечатления были изложены в двух отдельных докладах "О состоянии Палестинской Церкви и о мерах поддержания ее" и "О спорах греков, латинян и армян на святых местах и о способах водворения тут мира". Как в зеркале, его отчеты отразили реальную действительность во всей ее безотрадности.

 

         Главной мерой спасения Православия на Востоке архимандрит Порфирий считал учреждение Русской Духовной Миссии в Иерусали­ме.

 

         Когда посланник Титов прочитал составленные о.Порфирием описанные язвы Восточной Церкви и его настойчивое мнение о нашей Духовной Миссии, то предложил о.Порфирию написать проект уст­ройства и организации Миссии. Очень быстро о.Порфирий выразил на бумаге свои мнения. Как говорилось в проекте, Русская Духовная Миссия должна быть представительством Святейшего Синода при Патриархах Александрийском, Антиохийском и Иерусалимском. Она должна считаться монастырем первого класса со строгим общежити­ем. Ей должно быть поручено, кроме представительства, нравственный надзор за паломниками и защиту их пред иерусалимскими турецкими властями, если возникнут судебные дела, то эта защита будет совмест­но со Святогробским духовенством. Миссия, по мысли автора проекта, будет передавать русские пожертвования из России, а также ей необ­ходимо вменить в обязанность вести ученые исследования в Палести­не, Египте и Сирии. Взаимоотношения Миссии и консульства о.Пор­фирий предлагал сделать такими, чтобы консульство не вмешивалось в монастырское управление, чтобы эти два учреждения были независимы одно от другого, но относились бы с уважением друг к другу, не домо­гались бы перевеса в своем влиянии на греческое духовенство. Братия Миссии должна состоять из архимандрита-настоятеля, двух иеромона­хов с академическим образованием, которые будут являться советни­ками при архимандрите, двух иеромонахов и двух иеродиаконов для очередных богослужений, врача-монаха и 12 мальчиков-послушников для пения в церкви. Эти послушники должны составить остов будуще­го училища, которое по своей программе должно быть равным уездно­му Духовному училищу и семинарии. Впоследствии в эту школу нуж­но будет принимать арабов и греков, чтобы они, обучаясь с русскими, учили бы их разговорным арабскому и греческому языкам и сами бы учились русскому языку. Далее пространно говорилось о всевозмож­ных поездках и делах с паломниками, где четко о.Порфирий опреде­лил взаимоотношения с консульством.

 

           Конечно, на этот проект последовала критика со стороны Титова, и все конкретные предложения были сведены к нулю, так как Кон­стантинопольское посольство держало в своих руках все сношение Синода с заграницей (на Востоке) и не хотело дать церкви в этом отношении самостоятельности. По взгляду Титова, Духовная Миссия должна быть только монастырем, занимающимся кое-чем и в то же время ничем определенным. По мысли же о.Порфирия, наша Духов­ная Иерусалимская Миссия, кроме всего прочего, должна сделаться душою всей дальнейшей жизни и деятельности палестинского духо­венства: из нее исходят все благие советы и указания иерусалимским иерархам и самому Синоду; она станет опорой и защитой Православия в Палестине; из нее и при ее дальнейшем содействии должно разлить­ся по всей Палестине духовное просвещение; своим примером она при­учает местное монашество к строгому иноческому житию; она прими­ряет пришлое греческое духовенство с местным арабским и туземной паствой и устанавливает между ними тесную связь и союз в духе мира и любви; наша Миссия делается сокровищницей христианского мило­сердия к больным, бедным, вдовам и сиротам, ходатайствует за всех угнетенных православных перед турецкими властями; она становится посредником между православными и туземными униатами, склоняя последних к воссоединению с Православием; она прозревает все за­мыслы врагов Православия, открывает их слабые стороны и помогает торжеству над ними православных; наша Миссия служит образцом веротерпимости для тамошних представителей всех христианских ве­роисповеданий и братским воздействием приучает их к взаимному ува­жению, согласию и миру; наша Миссия руководит, наконец, и расходо­ванием сумм, идущих в Иерусалим из России или в виде собираемого у нас ежегодного кружечного сбора, или в виде тайных пожертвований разных особ вещами и деньгами.

 

           Вот такие разнообразные и трудные задачи ставит архимандрит Порфирий перед нашей Духовной Миссией в Иерусалиме. Естествен­но, однако, возникал вопрос, в силах ли будет наша Иерусалимская Миссия выполнить с успехом все эти широкие задачи совместно с греческим духовенством, которое едва ли будет оставаться спокойным зрителем того, как Русская Миссия начнет занимать его место в Пале­стине и начнет хозяйничать там, а его, полновластного хозяина и рас­порядителя всех дел, низведет на степень опекаемого, врачуемого и возрождаемого?! Архимандрит Порфирий, воодушевляемый своими высокими целями и прекрасными намерениями, верил, что ради инте­ресов самого Православия греческое духовенство подчинится во всем руководству и братским благим воздействиям Русской Миссии (91). 

 

           Естественно, что такие нереальные задачи не поддерживались людьми практического подхода к делу, которые сознавали, что предпо­лагаемая деятельность Русской Духовной Миссии обязательно встре­тит, если не явное, то, тем хуже, тайное, но яростное сопротивление иерусалимского греческого духовенства. Нужно еще сказать, что и о.Порфирий в некоторых своих пунктах, особенно во взаимоотноше­ниях с консульством, был не прав, потому что в чужом государстве на Востоке русский монастырь все время чувствовал бы необходимость поддержки консула. И он как бы себе противоречит, когда говорит, что консульство не вмешивается ни в какие дела Миссии, а Миссия иногда призывает консульство для помощи себе, но и тут оно должно только выполнять волю Миссии. В данном вопросе о.Порфирий к делу под­ходил как теоретик, не учитывая практических возможностей.

 

           Закончив этот труд, о.Порфирий отправился в Египет, где, поми­мо ознакомления с Православием, наблюдал быт и богослужение коптов, на Синай и Афон, чтобы и там на месте видеть жизнь Православной Церкви. Обратный путь он совершил через Молдавию и Валахию, так как хотел своими глазами видеть Святогробские имения, находящиеся там. Путешествия заняли у него около двух лет, и только в сентябре 1846 года нога его снова ступила на родную землю.

 

           Больше месяца прожил он, отдыхая, в Одессе, где в одной из бесед со своим другом Струдзой получил от него урок. Архимандрит Порфирий высказал Струдзе свою мысль о полезности отобрания име­ний восточных церквей в Молдавии и Валахии и о замене их ежегодными определенными суммами. Струдза опроверг эти мнения о.Порфирия и заметил ему: "Не забывайте, что Север издавна холоден к Востоку. Посему Вам надобно не сгущать этот холод, а разогревать своею любовью к Православию" (92).

         По дороге в Петербург у "иерусалимского архимандрита", как некоторые стали называть о.Порфирия, были остановки в Харькове и в Москве. В обоих городах он виделся с местными архипастырями. Архиепископ Харьковский Иннокентий (Борисов) очень интересовал­ся Востоком. "Оказалось, — записано в дневнике о.Порфирия, — что ученый архиепископ не знал православного Востока. Когда приедете в Петербург, - говорил он, то, пожалуйста, дайте верное и подробное понятие о Востоке и Синоду, и Министерству иностранных дел. Сино­ду начните с азбуки" (93).

          Этот добрый совет авторитетного архиепископа, знающего Сино­дальную среду, был полезен о.Порфирию для знания людей того уч­реждения, которое могло или принять его мнения или отвергнуть их, а от того или другого решения зависела в некоторой степени судьба православного Востока.

 

          Исключительно отеческий прием, глубоко запечатлевшийся в сердце о.Порфирия, был оказан ему Московским Святителем митрополитом Филаретом. Живо интересовался владыка Филарет право­славным Востоком, но и этот выдающийся иерарх, один из виднейших деятелей Святейшего Синода, имел о восточных церквах не совсем ясное представление.

 

         19 октября 1846 года о.Порфирий был в Петербурге. Так закон­чилось его палестинское путешествие. Больше двух лет он трудился ради церкви и богословской науки, предпринимая тяжелые путеше­ствия. Много привез он интересного материала, знакомящего с Востоком. Он радовался своим трудам, так как чувствовал, что от них есть польза для ближнего. В настроении человека, выполнившего свой нрав­ственный долг, приехал он в Российскую столицу, но Петербург при­нял его холодно и сурово. После нескольких лет скитаний ему даже не дали кельи. Он получил ее почти через две недели по прибытии. Синодальные чиновники хотели лишить его значительной части жа­лования, утвержденного ему, ради какой-то синодальной экономии. По произволу петербургского викария епископа Нафанаила (Савченко), с которым однажды о.Порфирий, выведенный из терпения, крупно по­говорил, он едва не попал в число братии Сергиевской пустыни. Толь­ко вмешательство директора азиатского департамента Министерства иностранных дел Сенявина спасло о.Порфирия от такой ссылки. Как потом оказалось, ни Петербургский митрополит Антоний, ни обер-про­курор Протасов ничего об этом не знали. Правда, высшее начальство было несколько недовольно за то, что он очень медленно писал свои отчеты о путешествии, но о самой его поездке Министерство иностран­ных дел отзывалось с величайшей похвалой, и его кандидатура име­лась в виду для занятия должности начальника Русской Духовной Миссии в Иерусалиме, если она будет учреждена. Вероятно, такое вни­мание со стороны Министерства иностранных дел и одобрение самого канцлера Нессельроде раздражало самолюбие некоторых влиятель­ных, но слишком честолюбивых персон в Синоде (94).

         Наконец, отчет был подан. В нем, кроме описания существующе­го положения Православия, о.Порфирий подробно изложил и меры, какие, по его мнению, нужно было предпринять, чтобы существенно поддержать Православие.

 

         Впоследствии описания отцом Порфирием церковной жизни Востока вызвали негодование со стороны греков. "Правдивый рассказ о делах Иерусалимской Церкви, конечно, не мог нравиться грекам. Напомним при этом, однако же, что архимандрит Порфирий возмущался против безнравственности иерусалимских и иных греков, но отнюдь не восставал против греческого элемента в православных пат­риархиях Востока. Требуя внимательного попечения о нуждах при­ходского духовенства и паствы, он не был ни арабофилом, ни грекофобом и, оставаясь на высоте представления о Вселенской Церкви, чужд национальных пристрастий" (95).

        Многие его выражения были неприятны сухим канцеляристам, потому что о.Порфирий чувствовал себя "человеком Божиим и народным", а не государственным чиновником. В докладе было упомянуто об отрицательных качествах консула Базили, чем был очень недово­лен константинопольский посланник Титов, приезжавший в это время в Петербург, но в общем доклад произвел благоприятное впечатление на предержащих властей.

 

        Доклад о.Порфирия о положении Православия на Востоке и его же записки о необходимости Русской Духовной Миссии в Иерусалиме послужили к тому, что 11 февраля 1847 года государственный канц­лер Нессельроде по предварительном обсуждении с обер-прокурором Синода Протасовым сделал императору представление об учрежде­нии Духовной Миссии в Иерусалиме. Это представление было одоб­рено и Нессельроде было указано, по совместной договоренности с обер-прокурором Синода, подобрать кандидатуры для посылки в Иеру­салим и сыскать средства на организацию и содержание Миссии.

 

        Начавшееся дело об устройстве Духовной Миссии в Иерусали­ме пошло обычным канцелярским путем и шло очень медленно, а тем временем о.Порфирий все писал и писал. Так он изложил обер-проку­рору Синода историю и настоящее положение Синайского монастыря, об Афонской горе - ее статистику и указатель юридических актов, хранящихся в обителях Святой Горы, о распре Александрийского Пат­риарха с Синайским монастырем из-за Синайского подворья в Каире. Для Министерства иностранных дел он написал о благотворениях гос­подарей Молдавии и Валахии и российских царей для Синайской оби­тели, об имениях ее в Валахии и Молдавии, прошения Синайского братства, описание афонских монастырей, опись имений их в Валахии и Молдавии. Помимо простого описания Востока, о.Порфирий стара­ется доступными ему средствами оказать Востоку и материальную помощь. Он поддерживает прошение синаитов о неприкосновенности синайских имений в Молдавии и Валахии с тем, чтобы эти имения управлялись синайскими экзархами, полностью зависимыми от своего монастыря, о влиянии на Константинопольского и Александрийского патриархов в вопросе освящения храма на Джуванийском подворье в Каире, так как они затягивали это святое дело, и о водворении Синай­ского архиепископа в обители св. Екатерины, как игумена монастыря.

 

        Просьбы его о помощи Синайскому монастырю венчаются успе­хом. Императрица, которой через близких было подано описание этой Сирийской святыни, пожертвовала туда 200 руб. Дополнив эту сумму другими жертвами, о.Порфирий собрал всего 733 руб., которые и ото­слал в Сирию.

 

       Между тем состав Духовной Миссии был подобран. Вместе с архимандритом Порфирием предполагалось послать иеромонаха Феофана (Говорова), впоследствии епископа и Вышенского затворника, и двух студентов, окончивших Петербургскую семинарию, Н.Крылова и П.Соловьева.

 

        31 июля 1847 года постановлением Св. Синода закончились кан­целярские оттяжки и проволочки. Русская Духовная Миссия в Иерусалиме получила свое бытие. В секретном синодальном указе №8658, данном на имя митрополита Петербургского Антония, определялось: "1) Отправить в Иерусалим архимандрита Порфирия, который уже употреблен был для собрания сведений о состоянии Православной Церкви на Востоке с тем, чтобы он находился в Иерусалиме не в каче­стве русского настоятеля, но в качестве русского паломника, снабжен­ного дозволением и формальной рекомендацией от русского духовно­го начальства; 2) вместе с тем отправить также в качестве поклонни­ков одного иеромонаха и двух молодых людей, окончивших курс наук в средних или высших духовных учебных заведениях, которые имели бы познания в языках греческом и одном из новейших и отличались бы благонравием; 3) предписать митрополиту Антонию снабдить архи­мандрита Порфирия рекомендательным письмом к Патриарху Иеру­салимскому, в котором было бы изъяснено, что сей архимандрит, посе­тив восточные святыни, пожелал туда возвратиться и пробыть при Святом Гробе несколько лет, на что Святейший Всероссийский Синод с удовольствием благословил его и воспользовался сим случаем, дабы отпустить с ним иеромонаха и двух набожных и любознательных юно­шей, разделяющих сие богоугодное желание; вследствие чего архиман­дрит и его спутники рекомендуются покровительству Патриарха и Святогробской братии с просьбою облегчить временное их жительство в Иерусалиме, допустить их к совершению богослужения и вообще принять сообразно тем чувствам взаимной любви, доверия и братства, какие всегда существовали между Российской и всеми восточными церквами; 4) предоставить митрополиту снабдить архимандрита Порфирия святым Антиминсом, об изготовлении же необходимой для него ризницы и церковной утвари поручить Хозяйственному Управлению при Святейшем Синоде представить надлежащее соображение; 5) для определения круга действий сего архимандрита в Палестине соответ­ственно цели его назначения дать ему инструкцию; 6) на содержание архимандрита Порфирия и отправленных с ним лиц, равно как и на потребности, сопряженные с их пребыванием в Иерусалиме, назначить семь тысяч рублей серебром в год, а на путевые издержки единовре­менно четыре тысячи пятьсот семьдесят восемь рублей тридцать пять копеек серебром по особым расписаниям на счет духовного ведомства, именно же, половину суммы содержания, т.е. 3.500 руб. серебром, на счет типографского капитала, а половину суммы на путевые издержки, т.е. 2.289 руб. 18 коп. серебром на счет суммы, определенной росписью государственных расходов для экстроординарных расходов по духов­ному ведомству, об отпуске же другой половины из государственного казначейства предоставить обер-прокурору Св. Синода отнестись к государственному канцлеру по иностранным делам" (96).

        Через три недели, 21 августа, другим указом на имя митрополита Антония № 9107 Св. Синодом было постановлено: "бакалавра Духов­ной академии соборного иеромонаха Феофана и студентов Петербург­ской семинарии Соловьева и Крылова уволить заграницу для покло­нения святым местам, дозволить им сопутствовать отправляющемуся в Иерусалим архимандриту Порфирию и находиться при нем там в ка­честве поклонников и для исполнения возложенных на него особо данных ему инструкцией поручений (97). Каковы были эти поручения, мы посмотрим несколько ниже, но в сущности они были почти такие же, как и при первой поездке о.Порфирия. Только теперь он мог посе­ляться не в общем поклонническом монастыре. Предполагалось, что он, по договоренности с греками, получит Архангельский монастырь. В этом монастыре он должен совершать богослужение на славянском языке, для чего из Петербурга посылалась ризница и все необходимое для богослужения. Собственной русской церкви в Иерусалиме не было, поэтому о.Порфирию был дан Антиминс с надписью "для священно­действия на Святых местах".

 

         Сухо простились в Петербурге с начальником первой Русской Духовной Миссии и митрополит Антоний, и обер-прокурор Протасов, но сам начальник Миссии ликовал, надеясь с пользой послужить и своей родной Русской Церкви, и Матери Церквей — Святому Сиону.

 

          В Министерстве иностранных дел простились с ним сердечно и там, чувствуя себя несколько свободнее, чем у "своего начальства", о.Порфирий хлопочет как о начинающейся работе Миссии, так и о своих спутниках. При прощальной беседе с директором азиатского департа­мента Сенявиным он просит разрешить следующие вопросы: "1) Мо­жет ли Миссия ходатайствовать об определении двух молодых арабов иерусалимских в Петербургскую семинарию для обучения иконописанию? 2) Может ли она со временем открыть в Иерусалиме продажу наших книг церковных болгарам и сербам? 3) Позаботится ли Мини­стерство иностранных дел об упрочении судьбы членов Миссии по окончании служения их в Святом Граде?" (98).

          На все три вопроса последовал положительный ответ. В этом сказалась чрезвычайная гуманность о.Порфирия. Перенесенные им в столице невзгоды не ожесточили его сердце. Наоборот, испив чашу различных лишений сам, он старается заранее избавить от них после возвращения домой тех, кто вверен его руководству.

 

          В конце концов все формальности, вплоть до получения из Си­нода двух шнуровых книг для записи расходных сумм, были закончены. Оставалось только сказать родному северу последнее прости и двинуться в путь туда, куда стремилась его душа.

 

         14 октября 1847 года Миссия в полном составе отбыла из Петер­бурга. В дневнике отца Порфирия под этим числом записано краткое обращение к Господу Вседержителю: "Боже, путеводивый Израиля от Синая до Сиона, путеводствуй и сохрани и нас на всем пути, предлежа­щем нам!" (99).

         Около двух недель Миссия двигалась от Петербурга до Одессы, затем около трех недель пришлось задержаться в Одессе из-за разных ходатайственных приготовлений и 21 ноября Миссия отбыла из Одес­сы на пароходе "Херсонес".

 

          Прибыв 23 ноября в Константинополь, состав Миссии неоднок­ратно посещал архиепископа Фаворского Иерофея, представителя Иерусалимского Патриарха в Константинополе (сам Патриарх пере­шел в это время на жительство в Иерусалим), Вселенского Патриарха Анфима, который любезно принял всех и пригласил к своей службе в день апостола Андрея Первозванного. Помимо визитов к посланнику Титову и еще к разным лицам, архимандрит Порфирий с братией зани­мался в Константинополе научной работой по проверке каталога ар­хиереев всей Восточной Церкви и изучением древних рукописей, напи­сал краткие заметки о церквах Александрийской, Антиохийской и Иерусалимской и перевел три древних акта о синайской обители и архи­епископе, которые через посольство отправил в Синод.

 

         Незадолго перед своим отъездом о.Порфирий по поручению посланника Титова посетил Константинопольского Армянского Патриарха, с которым беседовал о спорном деле по поводу ключей Вифле­емского храма. Патриарх принял о.Порфирия очень хорошо и даже просил писать ему из Иерусалима,        Еще раз побывав у Вселенского Патриарха, архиепископа Иерофея и Титова с прощальными.визитами, о.Порфирий, сопровождаемый своими подопечными, 22 января 1848 года выехал напароходе из Кон­стантинополя и направился к Бейруту.

 

         Пока о.Порфирий со своими присными "шествует морскую" от Константинополя до Бейрута, пока он задерживается на несколько дней в Ливане для свидания с Бейрутским митрополитом, а затем на конях по берегу Средиземного моря через Акру и Хайфу добирается до Яффы, осматривая по дороге все достопримечательности, мы остановим свое внимание на принципах, которые чиновники Министерства иностран­ных дел и Синода положили в основу Русской Духовной Миссии, и какими она должна была руководствоваться в своей жизни и деятель­ности.

 

         Как кратенько упомянулось выше, для нашей Миссии была в Петербурге написана инструкция. "По смыслу этой инструкции члены Русской Миссии прежде всего должны были служить в Иерусалиме, как действительном центре православного исповедания на Востоке, представителями Русской Церкви и русского благолепного богослуже­ния. Миссия, далее, должна была стараться о том, чтобы малопомалу преобразовать само греческое духовенство, управляющее православ­ными христианами на Востоке, возвысив его как в собственных его глазах, так и в глазах православной паствы его. Миссии вменялось в обязанность привлечь к Православию и утвердить в нем местных жи­телей, постоянно колеблемых в вере инославными агентами вследствие недоверия к греческому духовенству и неблагоразумного его поведе­ния. В заключение всего, нашей первой Духовной Миссии в Иерусали­ме вменялось в непременную обязанность не придавать себе никакого иного характера, кроме поклоннического, не вмешиваться в житейские дела русских поклонников и всячески стараться о том, чтобы не воз­буждать подозрения в иностранных агентах и не подавать повода к толкам о каких-либо скрытных намерениях России.

 

         Нетрудно видеть, что инструкция, данная нашей первой Духов ной Миссии в Иерусалиме, была составлена лицом, практически незна­комым с положением дела. Она поставляла нашей Миссии слишком высокие задачи при крайне ограниченных средствах Миссии. Так, преж­де всего, Миссия, согласно данной ей инструкции, должна была преоб­разовать греческое духовенство. Это легко сказать, но как возможно это было сделать? Миссия не имела решительно никаких средств к исправлению греческого духовенства. У нее для этого не было самого важного и существенно необходимого условия - влияния на гречес­кое духовенство ни канонического, ни исторического, ни политическо­го. Да и самая задача — преобразовать греческое духовенство — была чем-то совершенно новым в истории наших сношений с православным Востоком. А между тем одному, правда, ученому и опытному, но все-таки одному, архимандриту с одним иеромонахом и двумя молодыми людьми поручалось преобразовать греческое духовенство, причем в то же время архимандриту и его сотрудникам строго внушалось не при­давать себе официального положения, не вмешиваться в дела Патри­архата и, в крайнем случае, ограничиваться одним предложением советов" (100). Ясно, что такое требование от Миссии было невыполнимым. Одной из поставленных перед Миссией задач было благолепное совершение богослужений, чтобы приучать православных палестинцев к такому богослужению, а греческому духовенству в этом отношении показать пример. Но о каком благолепии могла идти речь, когда в Миссии не было даже иеродиакона. Что могли показать в служении два священника, когда рядом в патриаршем Калификоне и у Гроба Господня было множество не только простых священнослужителей, но и архиереев, которые служили даже заказные службы!?

 

        Оказать влияние на туземную паству в целях утверждения ее в Православии Миссия тоже не могла. Ведь ей строго предписывалось не вмешиваться во внутренние дела Патриархата, а всякие связи с местными христианами греки могли расценить как подрыв их авторитета, что было бы уже вторжением в жизнь Палестинской Церкви.

 

         Да и семь с небольшим тысяч рублей годового содержания Миссии были мизерными, чтобы произвести какие-то впечатления на православных арабов, часто ищущих в религии земных благ, особенно при сравнении с богатыми католиками и протестантами. То, что пред­лагал о.Порфирий, учреждение Русской Миссии в виде отдельного монастыря, можно было бы осуществить, исключив из его проекта от­дельные нереальные положения. Тогда можно было бы надеяться, что Миссия сможет оправдать надежды Петербурга. От предложений о.Порфирия остались только некоторые названия, а вся сущность осталась в шкафах синодального архива. В жизни же приходилось волей-нево­лей руководствоваться утвержденной инструкцией. А на основании ее какая-нибудь деятельность нашей Духовной Миссии в Иерусалиме оказалась бы отчасти возможной только при двух условиях: сильной поддержки правительства и сочувствии Патриархата, но ни того, ни другого Миссия не имела (о чем будет и идти речь — А.Н.).

 

          "Раз написав инструкцию, раз ассигновав к ежегодному отпуску десять тысяч рублей, полагали, что все было сделано, и позабыли, для чего была послана Миссия, и на ее домогательства, т